Я стояла у её двери босиком, и запасной ключ в кулаке стал мокрым.
За стеной шаркнули тапки. Скрипнула кровать. Потом – тишина.
Стучать я не стала. А что бы я сказала ей в час ночи? Что слышала каждое слово через стену в полкирпича? Она бы ответила, что мне померещилось, а утром всё равно сделала бы по-своему.
До десяти оставалось девять часов.
Я вернулась в спальню и села на край кровати – прямо, руки на коленях, как сидят в приёмном покое. Тридцать лет смен научили меня простой вещи. Ночью ничего не решается. Но подготовиться можно.
В семь пятнадцать я позвонила юристу. Он взял трубку после второго гудка, будто и не ложился.
– Дарственную не остановить, – сказал он. – Она собственник, она в своём уме, она вправе распорядиться. Но у вас есть спор о праве. Заявите о нём нотариусу письменно. При свидетеле.
– А если нотариус всё равно оформит?
– Тогда сегодня же иск и ходатайство о запрете регистрационных действий. Подаренная квартира без Росреестра – просто бумага с печатью.
Я записала всё в старую тетрадь в клетку. В ней двенадцать лет подряд я писала верхний и нижний, утро и вечер, и рядом – какую таблетку дала. Сто сорок на девяносто. Сто пятьдесят на сто. Три страницы одних только цифр. Теперь на чистом листе появились другие цифры, и я сама не заметила, как стала писать их тем же почерком.
Потом я села и от руки написала заявление. В двух экземплярах, как учил юрист. «Настоящим уведомляю, что в отношении квартиры имеется спор о праве». Дальше – про расписку, про свидетеля, про иск.
Ведь я давала ей неделю. Я честно сказала: переоформи долю на Серёжу, и никакого суда. Она ответила мне за одну ночь. Дарственная. Сразу на дочь. Чтобы никакого суда уже не получилось.
В восемь свекровь вышла на кухню в халате и села на свой стул у окна.
– Чай, – сказала она.
Я поставила перед ней чайник и кружку. Свою чашку я взяла с полки и налила себе. Ту самую, из которой она вылила чай в раковину. «Эта чашка моя». Я пила из неё уже третье утро подряд.
– И давление померь. Голова тяжёлая.
– Тонометр на столе, Галина Петровна. И коробка с лекарствами там же. Позвоните Ларисе, она приедет и померит.
Она посмотрела на меня так, как смотрела двадцать два года. Сверху вниз, хотя сидела ниже меня.
– Приживалка, – сказала она тихо, для себя. – Двадцать два года кормлю приживалку.
В восемь двадцать позвонила Лариса. Я знала, что позвонит. Она звонила мне уже четыре раза за два дня, и все четыре я не брала.
– Вера, давай по-человечески, – сказала она вместо здравствуйте. – Двести я предлагала. Даю пятьсот. Сегодня, наличными, до обеда. Ты отдаёшь бумажку, и мы все живём дальше.
Пятьсот тысяч. За квартиру, которая стоит девять миллионов двести. Она даже не понимала, как это звучит, и в этом была вся она: цену чужому она назначала сама, а потом искренне удивлялась, что чужой не берёт.
– Лариса, а мама твоя знает, что ты торгуешься с приживалкой?
Она бросила трубку.
Я взяла телефон и вызвала такси. Триста рублей до дома тёти Зои и триста обратно, две автобусные остановки, но в её восемьдесят три автобус – это уже приключение. Пока я одевалась, Сергей стоял в дверях проходной комнаты, где спал на диване третью неделю.
– В десять придёт нотариус, – сказала я. – Твоя мать вызвала. Оформлять дарственную на Ларису. Всю квартиру, сразу, чтобы я в суд не успела.
Он побледнел. У него это всегда видно по губам – они делаются серыми.
– Ты будешь стоять рядом или уйдёшь в гараж?
Ключи от его гаража лежали у меня в сумке с той самой ночи.
– Останусь, – сказал он.
Тётю Зою я привезла в девять. Она была в тёмном платье с брошкой, как в поликлинику или в церковь, и всю дорогу держала на коленях ту самую картонную папку с завязками.
В девять сорок в дверь позвонили.
На площадке стояли двое. Женщина лет пятидесяти в сером плаще, с портфелем, и Лариса. Золовка держала в руке ключ. Свой, старый. Он уже неделю ничего в этой двери не открывал, а она всё равно приехала с ним и всё равно попробовала.
– Вера, открой немедленно, – сказала Лариса. – Ты не имеешь права.
– Проходите, – сказала я и отступила в сторону. – Обе проходите. Сегодня как раз можно.
Нотариус назвалась Тамарой Юрьевной и попросила проводить её к Галине Петровне. Я проводила. На кухню.
За столом у нас в то утро сидели шестеро. Свекровь у окна на своём стуле. Лариса рядом с ней, боком, будто на минутку. Сергей в углу. Тётя Зоя с папкой. Я стояла. И нотариус, которая сначала хотела говорить с одной свекровью, но, увидев всех нас, села и открыла портфель очень медленно.
– Галина Петровна, вы вызвали меня для оформления договора дарения?
– Вызвала, – сказала свекровь. – Квартира моя. Кому хочу, тому и отдам. Дочери своей отдам.
И тогда я положила на клеёнку папку.
– Тамара Юрьевна, прежде чем вы начнёте, у меня есть заявление. Письменное.
Я говорила стоя, потому что сесть уже не могла. Руки я держала на спинке стула, и стул подо мной ходил ходуном, хотя ноги у него крепкие, дубовые, мы этот гарнитур покупали ещё в две тысячи шестом.
– Эту квартиру купили мои родители. Мой отец и моя мать. Полтора миллиона рублей, все их сбережения за тридцать лет. Отец копил и ходил восемь зим в одном сером пальто с вытертыми локтями. Он умер через два года после того, как отдал эти деньги.
– Я вас кормила, – сказала свекровь. – Я вас поила. Вы у меня жили.
– Мы у вас жили, – повторила я. – Двадцать два года коммуналку за эту квартиру платили мы с Сергеем. Все квитанции приходят на ваше имя, а деньги в окошко относила я. Посчитайте сами, Галина Петровна, я вам помогу. Больше миллиона рублей только за то, чтобы тут были свет и вода.
Она молчала. Молчать она умеет хорошо, лучше всех, кого я знаю.
Я достала письма. Шесть штук, перевязанных лентой.
– Квартиру оформили на Галину Петровну. Временно. С уговором в течение года переписать на нас с мужем. Уговор не выполнили ни через год, ни через двадцать два.
– Враньё, – сказала свекровь. – Я всё сама нажила. Своими руками.
Вот тут я и вспомнила её юбилей. Как она подняла рюмку и сказала гостям ровно эти слова. Своими руками. А потом толкнула мне через стол тарелку, как прислуге.
– Есть расписка, – сказала я и положила её перед нотариусом. Тетрадный лист в клетку, синяя паста, круглый почерк. – Первое ноября две тысячи четвёртого года. Галина Петровна получила от моего отца и моей матери полтора миллиона рублей на покупку трёхкомнатной квартиры, оформление на неё временное, обязуется переоформить на сына и невестку в течение года. Её подпись. И две подписи свидетелей.
Тамара Юрьевна взяла лист двумя пальцами за угол и стала читать.
– Подделка, – сказала свекровь громко. – Никакой бумаги не было. А эта, – она мотнула головой в сторону тёти Зои, – ей восемьдесят три. Она завтра забудет, как её саму зовут.
Тётя Зоя развязала завязки на папке и положила руки поверх.
– Меня зовут Зоя Тимофеевна, – сказала она нотариусу. – Я двоюродная сестра Ниночки, матери Веры. Я при этом сидела. Вот за этим самым столом. Галя писала, а мы с мужем подписывали, и муж мой ещё пошутил, что бумага между роднёй – дело холодное. Бумага у меня в шкафу пролежала двадцать два года. Ниночка мне её отдала, потому что Гале не доверяла уже тогда.
– Мама, – сказала Лариса. – Молчи.
– А вот пусть теперь и она послушает, – сказала я и достала диктофон.
Я поставила его на клеёнку и нажала. И в нашей кухне зазвучал голос золовки. Тридцать одна минута записи, я выбрала три. Про то, что деньги были мамины, про то, что бумага где-то есть, про то, что Серёжа ничего не знал и знать ему незачем.
Лариса встала. Потом села обратно.
– Это незаконно, – сказала она.
– Это мой разговор, – ответила я. – Я в нём участвовала.
Нотариус сняла очки.
– Галина Петровна, я не буду сегодня ничего удостоверять.
– Как это не будете?
– Так. Есть документ, оспаривающий основание вашего права, есть свидетель, есть заявление о споре. Разбирайтесь в суде. – Она сложила портфель, и щёлкнули замки. – А в суде, знаете, дарение накануне иска смотрится очень плохо. Хуже, чем ничего.
Она встала и вышла в коридор. Лариса пошла за ней, и я слышала, как она говорит в дверях, что мать пожилой человек и ей нужно спокойствие, и как Тамара Юрьевна ровным голосом отвечает, что за спокойствием – это к врачу.
Дверь закрылась.
И тут случилось то, из-за чего у меня внутри всё оборвалось окончательно.
Свекровь встала. Взяла с крючка тряпку. И начала вытирать клеёнку с того края, где сидела тётя Зоя. При ней. Молча, обстоятельно, круговыми движениями, как вытирают за собакой.
Тётя Зоя в своём тёмном платье с брошкой прижала папку к груди и стала совсем маленькой.
Пальцы у меня побелели. Я и не знала, что можно с такой силой держаться за спинку стула. Ноготь на большом сломался прямо у края, я потом весь день цеплялась им за всё подряд.
Двадцать два года она вытирала так за мной. Я просто не видела со стороны.
– Положите тряпку, – сказала я.
Она положила. Не потому, что послушалась. Просто устала стоять.
– Теперь слушайте меня. Все. Сегодня в четыре я подаю иск. Против вас, Галина Петровна. Я требую признать право на эту квартиру за мной и Сергеем. Расписка, письма, свидетель и запись – всё уже у юриста.
– Не посмеешь, – сказала свекровь.
– Посмею. И это ещё не всё. Вторым требованием пойдут ваши лекарства. Шесть тысяч в месяц двенадцать лет – это почти девятьсот тысяч рублей, и платила их я со своих тридцати. Чеки я, дура, хранила. Целый пакет чеков в кладовке.
Я взяла со стола лист из тетради и написала на нём при них цифру.
– Такая квартира сегодня стоит девять миллионов двести тысяч. Плюс девятьсот. Десять миллионов сто тысяч. Столько стоит слово «приживалка», Галина Петровна. Двадцать два года по цене.
Лариса вернулась с порога и заговорила про то, что я выживаю восьмидесятилетнюю женщину из её собственного дома, что суд меня осудит и люди осудят, и что мама этого не переживёт.
Я достала из кармана халата запасной ключ. Третий. Тот самый, который зачем-то схватила с полки ночью.
– Держи. Твой.
– Мне не нужен твой ключ.
– Нужен. Мать твоя – уход твой. В семь утра давление, в девять таблетки, в двадцать один вечерние и укол в четверг. Тонометр на столе, коробка синяя, рядом. Я двенадцать лет всё это делала, теперь двенадцать лет будешь ты. Или забирай её к себе.
– У меня двушка и зять!
– А у меня была расписка в чужом шкафу, – сказала я. – Мы обе как-то живём.
Я вложила ключ ей в ладонь и подержала её пальцы, чтобы она не разжала. Пальцы у неё были тёплые и мягкие, как у человека, который двадцать два года ничего тяжелее сумки не носил.
Сергей всё это время сидел в углу. И вот тут он встал, взял со стола тонометр и сказал матери:
– Мам, дай руку. Я померю. Я уже умею.
Она вырвала руку.
– Предатель.
Он всё равно померил. Записал в тетрадку. Почерк у него как у второклассника, крупный, с наклоном влево.
Прошло три недели.
Заседание назначили на конец октября. Юрист говорит, что дело крепкое, но небыстрое, что таких дел он вёл четыре и выиграл три, и что готовиться надо к году. Год так год. У меня их и так двадцать два позади.
Свекровь со мной не разговаривает совсем. Ест отдельно, в комнате, ставит тарелку на подоконник. Лариса приезжает через день. Первую неделю приезжала каждое утро, потом стала опаздывать, а дважды не приехала вовсе, и мать сидела с несмеренным давлением до вечера, пока Сергей не вернулся с работы. Я не подошла. И, наверное, вот это мне не простят даже те, кто до сих пор был на моей стороне.
На той неделе свекровь написала жалобу. Не в суд – в поликлинику и участковому. Что невестка, медсестра с тридцатилетним стажем, отказывает пожилому человеку в помощи и ждёт, чем всё кончится. Ко мне приходила женщина из соцзащиты, посмотрела на тонометр, на синюю коробку, на тетрадку с записями Сергея и сказала, что вопросов у неё нет. А вот осадок остался у меня. Я тридцать лет ходила по чужим квартирам с уколами и ни разу не слышала о себе такого.
В подъезде говорят, что я выживаю старуху. Соседка с четвёртого перестала здороваться. Другая соседка, наоборот, остановила меня у почтовых ящиков и сказала: «Правильно, Вера. Мы все всё видели, только молчали». И знаете, что странно? От второй мне стало не легче, чем от первой.
Тётя Зоя ходит к нам в гости и пьёт чай на кухне, сидя ровно на том месте, которое вытирали при ней. Я специально сажаю её туда.
Свадебная фотография так и лежит в нижнем ящике комода, лицом вниз. Я её оттуда не доставала. Сергей не спрашивает. Он теперь каждый вечер записывает в тетрадку два числа и ставит дату, и мне иногда кажется, что он ведёт не давление матери, а какой-то свой счёт, о котором молчит, как молчал двадцать восемь лет.
А я сплю. Впервые за всё это время – без таблетки и до будильника.
Скажите честно, я правда хочу знать. Имела я право потащить в суд восьмидесятилетнюю женщину, с которой живу под одной крышей, и отдать её родной дочери ключ вместе с тонометром? Или надо было махнуть рукой на эти полтора миллиона, дожить с ней по-человечески – ей же немного осталось, а деньги мои родители всё равно уже не увидят?
Утром я налила чай в ту самую чашку и вышла с ней на балкон. У нас балкон на солнечную сторону, я двадцать два года выходила на него только вешать бельё. Солнце било прямо в лицо, и чай был очень горячий.
Выгнал тещу со свадьбы