Я поставила на стол одну тарелку. Гречка, котлета, солёный огурец – весь ужин.
Конверт из клиники лежал в прихожей, придавленный ключами. Я открыла его утром и с тех пор старалась не смотреть в ту сторону.
Домофон запищал в половине девятого.
– Рит, открывай, это мы! – Гера всегда говорил так, будто привёз подарок.
Они поднялись вдвоём, с тортом в коробке. Влада сняла пальто, повесила на мой крючок, прошла на кухню и села к окну, на моё место.
– Ты ешь, ешь, мы не голодные, – сказала она и придвинула к себе мою чашку.
Брат открыл холодильник, постоял, закрыл. Он всегда так делает у меня дома – открывает и закрывает, будто проверяет, как я живу.
– Слушай, у меня тема, – начал он. – Реально тема, не как в прошлый раз.
Тема была такая: помещение на Гагарина, второй этаж, проходное место, барбершоп. Три кресла уже стояли. Нужно было четвёртое.
– Полтинник до конца месяца – и всё. Оно окупится за два месяца, я считал.
Он взял салфетку и стал рисовать на ней столбики. Я эти столбики видела раз пять за шесть лет и каждый раз в новой редакции.
– Смотри. Мастер сидит смену, стрижка – тысяча четыреста. Восемь человек в день минимум.
– Восемь человек в день – это в центре и с записью на неделю вперёд, – сказала я. – У тебя запись есть?
– Будет запись. Ты вечно с конца начинаешь, вот в чём твоя беда.
Я положила вилку.
– Гер, в этом месяце не могу.
– Как не можешь? У тебя же зарплата первого.
– Первого с моего счёта уходит три платежа. Второго – ещё один, за твою страховку.
– Так они маленькие, – сказал он и пожал плечами.
Влада засмеялась и потянулась за ножом для торта.
– Я вообще по твоим переводам месяц считаю, – сказала она. – Первого прилетело – значит, начался.
Она сказала это весело. Без злого умысла, честное слово. Просто как про погоду.
Я работаю сметчицей, ещё две конторы веду по вечерам. Считать чужие деньги – буквально моя профессия. Свои я почему-то шесть лет не считала.
– Влад, а ты самокаты на набережной помнишь? Прокат, двадцать штук.
– А, это до меня было, – сказала она и пожала плечами.
Самокаты были в девятнадцатом. Брат тогда прогорел за одно лето, и я закрыла ему долг по аренде, и решила, что это разово.
– Потом обеды в офисы, потом мойка на Комсомольской, – сказала я. – Потом склад со светильниками, из-за которого мама полгода валерьянку пила.
– Гер, у тебя четвёртое дело за шесть лет, – сказала я.
– Пятое, – поправил он. – И вот оно пойдёт. Ты просто не веришь никогда.
– Я верила четыре раза.
– Ой, ну началось. Считалка включилась.
Влада разрезала торт и первый кусок положила ему.
– Рит, ну ты чего, – сказала она. – Он же старается. Другие вон вообще на диване лежат.
– Я не спорю, что старается.
– Ну а чего тогда?
Я встала, вылила остывший чай в раковину и вернулась к столу. Брат смотрел на меня и ждал, и в этом ожидании не было ни капли сомнения. Он не просил. Он ждал, когда я закончу упрямиться.
– На кресло – нет.
В кухне стало тихо. Он смотрел на меня секунды три, не больше, но за эти секунды у него дважды поменялось лицо: сначала он не понял, потом решил, что я шучу.
– В смысле нет?
– В прямом. Нет.
– Рит, ты серьёзно? Из-за полтинника?
– Из-за кресла.
– Да ты пойми, я не себе прошу, – сказал он. – Я в дело прошу.
– Гер, всё, что я тебе давала, ты просил в дело.
Он засмеялся, коротко и невесело, и хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки.
– Ладно. Ладно! Займу у Мишани под процент, раз родная сестра жмётся. Тебе же всё равно не на кого тратить.
Вот это – «всё равно не на кого» – я слышу с двадцати восьми лет. В разных вариантах, от разных людей, с одинаковым лицом.
Они ушли через десять минут, громко, с хлопком двери, и на площадке брат ещё что-то договаривал жене про то, какая у него семья.
Торт остался на столе в раскрытой коробке, и половина его была съедена ими двумя. Я убрала остаток в холодильник, потому что выбрасывать еду меня не научили.
Мама позвонила утром, в семь сорок.
– Ритуся, что вчера случилось? – спросила она вместо здравствуйте.
– Ничего не случилось. Гера просил денег, я не дала.
– Он говорит, ты его при жене унизила.
Я стояла у плиты и смотрела, как поднимается кофе в турке. Мама умеет вставить одно слово так, что оно потом сидит в тебе весь день.
– Мам, я просто сказала «нет».
– Ну как «нет», Рит. Ты же одна. Тебе не на кого тратить.
– Ты вчера с ним говорила?
– Он заезжал. Расстроенный весь. Он же гордый, ты знаешь, он у меня никогда не попросит просто так.
Я чуть не засмеялась в трубку. Мой брат просит просто так с девятнадцатого года, и мама, которая слышала это своими ушами не меньше сорока раз, каждый раз говорит про гордость.
– Мам, мне в марте операцию делают.
Пауза была короткая. Секунда, может, полторы.
– Плановая? – спросила мама.
– Плановая. Но откладывать нельзя, четвёртого марта уже дата стоит.
– Ну плановая – это же не страшно. Слава богу. А то я испугалась. Ритусь, а ты Гере хоть двадцать тысяч дай, а? Он же не для баловства просит.
Я вылила кофе, не выпив ни глотка, и поехала на работу, и всю дорогу думала не про операцию, а про то, что слово «плановая» мама произнесла с явным облегчением.
В субботу приехала Влада. Без звонка, как у них принято, зато с пакетом мандаринов.
– Рит, дай машину на выходные, а? Мы к Гериному партнёру за город, а на такси туда три тыщи в один конец.
– Не дам.
– Почему? – Она поставила мандарины на стол и села, не снимая куртки.
– Потому что в июле ты вернула её с пустым баком и царапиной на задней двери.
– Ой, ну царапина. Я думала, ты не заметишь.
Она сказала это без всякого стыда, спокойно, и стала чистить мандарин прямо у меня на кухне, складывая кожуру горкой рядом с солонкой.
– Влад, а вы вообще замечаете, что вы у меня ничего не спрашиваете? Вы ведь просто сообщаете.
– Так мы же свои, – сказала она и удивилась совершенно искренне. – С чужими я бы, конечно, по-другому. А тут даже как-то странно спрашивать.
Она уехала на такси, обиженная, и уже из подъезда я услышала, как она кому-то говорит в трубку: «Да жмотится, что с ней сделаешь».
Раньше я после такого перезванивала первая. Мирилась, объясняла, находила слова, потому что мне казалось, что если я всё правильно объясню, то до них наконец дойдёт.
Я знаю, как это выглядит со стороны. Мне подруга сказала прямым текстом.
– Ты их сама выучила, – сказала Марьяна через неделю, в кофейне на Ковалихинской. – Шесть лет платила по первому числу как по расписанию. Они не воры, Рит. Они просто привыкли, что кран открыт.
Я не стала спорить, потому что спорить было нечем. Автоплатежи ставила я сама, никто не залезал ко мне в карман, и в этом была вся неприятная правда: я их только что не уговаривала брать.
– И что теперь делать?
– Сделай проще, – сказала Марьяна. – Возьми выписку из клиники, положи им на стол и скажи: вот, читайте. Одна бумажка, и все замолчат. Мать первая замолчит.
Выписка лежала у меня в сумке. Она и сейчас там лежит, сложенная вчетверо.
– Не буду.
– Почему? Стыдно, что ли?
– Не стыдно. Просто я не хочу, чтобы меня жалели за тем столом, где меня и так считают по первому числу.
Марьяна помешала кофе и посмотрела на меня долго.
– Гордая, – сказала она наконец. – Ох, аукнется тебе твоя гордость.
В понедельник я была у врача. Он посмотрел мои бумаги, что-то отметил и сказал, что четвёртое марта переносить не будем.
– Вам восстановление недели три, – сказал он. – Кто-нибудь дома есть?
– Найдётся, – сказала я.
Дома у меня никого нет. Но объяснять это врачу в кабинете, под дверью которого сидит очередь, я не стала.
Мама позвонила в тот же вечер.
– Ритусь, ты хоть с Герой поговори, – сказала она. – Он ходит чёрный весь.
– Мам, я уже говорила, и не один раз.
– Ну поговори по-хорошему. Он же тебе не чужой. Не будет меня – вы двое останетесь.
Я сказала, что подумаю. Это была неправда, и мы обе это знали.
Тридцатого октября я поехала на Гагарина. Не проверять – мне надо было отдать брату ключи от маминого гаража, а он не брал трубку третий день.
Второй этаж, налево, дверь с матовым стеклом. На двери висела чужая вывеска: «Студия маникюра Bellezza».
Я постояла на площадке минуты две. Потом зашла.
За стойкой сидела девушка лет двадцати и раскладывала пилки веером.
– Здравствуйте, а барбершоп где? – спросила я.
– Какой барбершоп? – Она подняла голову. – Мы тут с марта, до нас пусто стояло.
Я вышла на лестницу и набрала номер, записанный у меня как «Аренда Гагарина, Пётр Аркадьевич». Он ответил сразу, будто ждал звонка.
– Пётр Аркадьевич, добрый день. Я сестра Германа Сомова.
– А, здравствуйте. Так он же съехал.
– Когда?
– Да в феврале ещё. Кресла вывез, ключи сдал, мы нормально разошлись, без долгов, – сказал он и вдруг замолчал. – А вы, простите, не в курсе?
Я села на подоконник между этажами.
Восемь месяцев. С февраля по октябрь я первого числа переводила брату деньги за аренду помещения, которого у него не было. Не в банк, не хозяину – ему на карту, потому что «так удобнее, я сам занесу».
Он взял трубку с шестого раза.
– О, Ритка! Я тебе сам собирался звонить, у меня тут такое
– Ты съехал с Гагарина в феврале.
Тишина в трубке. Долгая, я успела сосчитать до четырёх.
– Ну да, – сказал он наконец. – Слушай, ну я же не насовсем съехал. Я место ищу получше. Там проходимость просела, я тебе говорил.
– Ты не говорил.
– Ну не успел. Рит, ты чего завелась-то?
– Восемь месяцев я переводила тебе за аренду.
– И что? – Он правда не понимал. Вот что меня добило – он не притворялся. – Деньги-то всё равно в дело шли. Ты же их не в трубу выкинула, ты в брата вложила.
– В какое дело, Гера? Дела нет с февраля.
– Дело есть, оно в стадии. Ты просто в этом не разбираешься.
– А кресла где?
– У Мишани в гараже стоят. Целые, между прочим, я их берегу.
Я сбросила вызов и ещё минуты три сидела на том же подоконнике, глядя, как внизу во дворе мужчина выгружает из багажника коробки и носит их в подъезд по одной.
Через полчаса позвонила Влада – видимо, он ей рассказал по-своему.
– Рит, ну ты чего сразу трубки бросаешь, – сказала она. – Он же не украл. Он же тебе всё вернёт, когда встанет на ноги.
– Когда?
– Ну когда встанет. Рит, ты как маленькая, честное слово.
– Влад, а тебе на курсы каждый месяц откуда приходит?
Она помолчала. За три года она ни разу не спросила себя, откуда у мужа без работы деньги на её обучение, – и не потому что глупая, а потому что ей было очень удобно не спрашивать.
– Так это же он присылает, – сказала она наконец.
– Ну вот пусть и дальше присылает.
Дома я открыла приложение банка и стала смотреть на список автоплатежей. Их было четыре. Два я поставила в двадцать первом году, один в двадцать втором, а последний – в феврале этого, как раз тогда, когда он уже вывозил кресла. Каждый из них создала я сама, вечером, своими руками, с одной и той же мыслью: ну надо помочь, он же брат.
Я отменила все четыре и закрыла счёт, с которого они уходили. Это заняло меньше времени, чем утренний разговор с мамой.
Телефон я положила экраном вниз. За окном кто-то долго и безуспешно заводил машину. Я вымыла чашку, поставила её на сушилку донышком вверх и заметила, что стою ровно: плечи не сведены, шея не каменная. Первый раз за очень долгое время мне не надо было никому ничего объяснять.
Вечером позвонила Марьяна – я сама ей написала одно слово: «отменила».
– Все четыре? – спросила она.
– Все четыре. И счёт закрыла, зарплату перевела в другой банк.
– Ты хоть предупредила их?
– Нет. Они меня тоже не предупреждали.
– Он тебе ещё позвонит.
– Пусть звонит. Только я уже не возьму трубку.
Он не позвонил. Он прислал два сообщения подряд: «Ты пожалеешь» и «Мама всё узнает».
Через два дня у мамы был юбилей. Шестьдесят.
Стол накрыли в маминой квартире на Белинского, раздвинули так, что не пройти к серванту. Пришли одиннадцать человек: две соседки, тётя Зина с мужем, двоюродная Оксана, мы с Герой и Владой.
Мама была в новой блузке и весь вечер поправляла воротник.
Первый час прошёл нормально. Ели, хвалили холодец.
– А кабачки в этом году совсем не пошли, – сказала тётя Зина. – Два штуки на всю грядку.
– Так лето какое было, – ответила ей соседка.
Потом брат встал с бокалом.
– Мам, за тебя. Ты нас двоих одна подняла. И вот, смотри, оба на ногах.
Все выпили. Мама прижала салфетку к глазам, и соседка тётя Люба сказала: «Ой, какой сын».
Гера сел, поставил бокал и повернулся ко мне через весь стол.
– Рит. У меня к тебе вопрос.
– Задавай.
– Мне нужна машина. Нормальная, а не то ведро, что сейчас.
– Сколько? – спросила я.
– Два миллиона, – ответил он. – Я смотрел, там с пробегом, двадцать первого года, но в комплектации.
Тётя Зина отложила вилку.
– Ой, два миллиона, – сказала она. – Гер, за подержанную-то? У соседки моей сын новую взял за такие деньги.
– Тёть Зин, вы в этом не разбираетесь, – ответил брат, не поворачиваясь к ней. – Рит, мне без машины нельзя. Ко мне партнёры приезжают. Я на «Логане» подъеду – какой со мной разговор будет?
– На «Логане» ездит полстраны, – сказала я.
– Полстраны и живёт как полстраны.
Влада наклонилась ко мне через стол и заговорила тихо, доверительно, как о деле решённом.
– Рит, ну ты пойми, это же не для баловства. Это статус. К нему люди по одёжке относятся.
Я посмотрела на маму. Мама смотрела в тарелку и молчала – и это молчание было громче всего остального за столом.
– Гер, у тебя пять дел за шесть лет, и все пять закрылись, – сказала я. – Самокаты, обеды, мойка, светильники, барбершоп.
– Барбершоп не закрылся!
– Барбершоп съехал в феврале.
Оксана перестала накладывать себе салат и посмотрела сначала на него, потом на меня.
– Он переезжает, – сказал Гера громко, для всего стола. – Это называется смена локации. Рита у нас бухгалтер, она в бизнесе не понимает ничего.
– Я сметчица.
– Один чёрт.
Тётя Зина покачала головой.
– Рита, ну что ты считаешь при людях. Брат – не чужой человек.
– Я знаю, что не чужой. Я ведь его шесть лет и тянула.
– Кровь есть кровь. Мы вон с Тамарой всю жизнь друг за друга, и ничего, никто копейки не считал.
Отвечать на это по существу я не стала. Не потому, что нечего было сказать. Просто напротив сидела мама в новой блузке, и у неё был юбилей.
– Мне в марте операцию делают, – сказала я в стол. – Четвёртого числа. Мне копить надо.
– Ну так плановая же, – сказала мама и подвинула ко мне салатник. – Ритусь, ты салат попробуй, я с гранатом сделала, как ты любишь.
И всё. Разговор пошёл дальше, будто я откашлялась. Тётя Люба спросила, почём нынче гранаты. Оксана сказала, что у неё муж тоже машину смотрит.
Брат достал телефон, потыкал в него, а потом двинул его ко мне по скатерти – экраном вверх, с открытыми реквизитами.
– Первого числа переведёшь? Хоть половину.
Я посмотрела на телефон, лежащий между солонкой и тарелкой с хлебом.
– Первого числа ничего не пришло, – сказала я. – Ты не заметил?
Он моргнул.
– В смысле?
– В прямом. Ни первого, ни второго. И больше не придёт.
– Ты чего? – Влада засмеялась, но как-то неуверенно, и оглянулась на мужа. – Может, банк тормозит? У них бывает.
– Банк не тормозит. Я тридцатого отменила все четыре автоплатежа и закрыла счёт.
За столом стало очень тихо. Тётя Люба перестала жевать.
– Какие четыре? – спросила тётя Зина.
Я не собиралась ничего перечислять. Правда не собиралась. Но брат в эту секунду повернулся к маме и сказал:
– Мам, ну ты слышишь? Слышишь, что она вытворяет?
И я перечислила.
– Аренда за помещение на Гагарина. Кредит за оборудование. Владе на курсы, каждый месяц. И страховка на его машину – второго числа, отдельным платежом.
– Рита! – сказала мама.
– Помещение на Гагарина он освободил в феврале. Ключи сдал, кресла вывез. А деньги за аренду я переводила ему до октября включительно. Восемь месяцев подряд.
Кто-то поставил рюмку слишком резко.
– Это неправда, – сказал брат.
– Хозяина зовут Пётр Аркадьевич. Позвони ему прямо сейчас, при всех, и включи громкую связь.
Звонить он не стал. Он только встал, и стул за ним поехал по паркету с таким звуком, что мама вздрогнула.
– Ты понимаешь, что ты делаешь? – сказал он. – У матери юбилей. Люди сидят.
– Понимаю.
– Тебе что, жалко? Родному брату жалко?
– Мне не жалко. Мне хватит.
Мама заплакала. Не громко – она вообще плачет тихо, прижимая салфетку к щеке, и от этого хуже, чем от крика.
Тётя Зина обняла её за плечи и посмотрела на меня снизу вверх, и в этом взгляде было столько знакомого мне с детства укора, что я даже не стала ничего объяснять.
– Могла бы и потом сказать. Не сегодня же.
Я встала, отодвинула стул и поставила его к столу ровно, как он стоял.
В коридоре взяла пальто. В кармане лежал ключ от маминой квартиры, который я носила шесть лет. Я его не оставила: просто подумала о нём и застегнулась.
Из комнаты неслись голоса.
– Она с детства такая, – говорил брат. – Мать с ней ещё наплачется, вот увидите.
– Да ладно вам, отойдёт, – сказала Влада. – Она всегда отходит.
Лифт ехал долго.
Прошло два месяца. Мама позвонила один раз, в конце декабря, спросила, приду ли на Новый год. Я сказала, что не приду. Про юбилей она не сказала ни слова, и я тоже не стала начинать. Мы обе очень хорошо умеем обходить то, о чём говорить страшно.
Брат машину всё-таки купил. В кредит, и поручителем пошла мама. Сама она мне об этом не говорила – сказала тётя Зина, и в её голосе было такое, чего я не забуду.
Влада выложила фотографии из Абхазии в январе. Ресницы новые, море за спиной, подпись про то, что надо уметь себя радовать. Ей никто ничего не сказал, и её никто ни в чём не упрекнул. Она, по-моему, до сих пор даже не поняла, что вообще произошло.
Выписка так и лежит у меня в сумке, во внутреннем кармане, сложенная вчетверо. Я её никому не показала и уже не покажу. Четвёртого марта меня ждут к семи утра, и кто из них наберёт мой номер в этот день, я не знаю.
Может, надо было выбрать другой день, не мамин юбилей?
В воскресенье я снова накрыла на одного. И в этот раз даже не прислушивалась к лифту.
Научили сажать перец на рассаду: за перцами листьев не видно — 3 секрета урожайности