Я домывала окно на кухне, когда в замке повернулся ключ.
Подумала на Люсю с пятого: она заходит, если сахар кончился. Но Люся стучит. А тут ключ повернулся спокойно, по-хозяйски.
Слава вошёл первым. За ним – девушка в белой куртке и белых кроссовках.
– Ты дома, – сказал он так, будто это я пришла без спроса.
– Воскресенье, – ответила я и слезла с подоконника.
Девушка прошла в комнату не разуваясь. Встала посередине, повернулась вокруг себя, посмотрела на потолок и на балконную дверь.
– Кристина, – сказал Слава. – Мы с ней вместе.
Тряпка в руке была мокрая, вода капала на линолеум. Я опустила её в таз и вытерла ладони о фартук.
В квартире пахло уксусом и газетами, которыми я всегда мою стёкла, потому что от тряпки остаются разводы, а от газеты нет. На плите стоял суп, и его надо было выключить через семь минут.
– Рим, я по делу. Тебе надо съехать. До конца октября.
Сказал он это буднично, без разгона. Так говорят про мусор, который надо бы вынести.
Развелись мы прошлой осенью. Слава тогда собрал две сумки, уехал к матери, а я осталась. Уезжать мне было некуда, да я и не собиралась.
– Я тебе даже машину найду на переезд, – добавил он. – Грузчиков оплачу.
– Не надо машину.
Кристина открыла балконную дверь, постояла в проёме, закрыла.
– Слав, окна нормальные, – сказала она через плечо. – А плитку в ванной менять придётся, она старая.
– Плитку клали в тринадцатом году, – сказала я. – Вместе с трубами, проводкой и окнами, на которые ты сейчас смотришь. До этого тут стояла чугунная ванна, ржавая по кругу, и в кухне текла труба под мойкой.
Кристина посмотрела на Славу. Слава – в окно.
– Я продала отцовскую дачу, – сказала я. – Девятьсот тысяч. Всё до копейки ушло в эту квартиру.
– Твоя дача – твоё дело, – он даже не повернулся. – Никто её у тебя не отнимал. А квартира мамина была, теперь моя. Вот выписка, посмотри, если интересно.
Он достал из папки сложенный вдвое лист и положил на стол, к сахарнице. Я не взяла.
Кристина спросила из комнаты, есть ли тут кладовка, и Слава ответил, что есть, в коридоре, за вешалкой. Она открывала мои шкафы так, как открывают в мебельном: потянет дверцу, заглянет, отпустит.
Слава облокотился о косяк.
– Рим, я ведь по-хорошему пришёл. Могу и по-другому. Я собственник, я имею полное право тут жить. Возьму и заеду с вещами, и будем куковать втроём на сорока метрах. Тебе это надо?
– Заезжай.
Он не ожидал, и это было видно по тому, как он замолчал и начал перекладывать выписку на столе ровнее к краю. Он вообще редко чего от меня ожидал: я всегда была предсказуемая, как расписание нашей аптеки.
Когда я вошла в эту квартиру впервые, у меня была одна сумка и коробка посуды. Пахло старым линолеумом и валокордином: Нина Тимофеевна тогда болела и первые годы жила с нами. Я отдала ей комнату с балконом, потому что там теплее, а сама спала в проходной, под окном, из которого дуло. Потом она перебралась к сестре на Садовую и живёт там до сих пор.
– А вы куда поедете? – спросила вдруг Кристина.
Спросила без злобы, просто как спрашивают в очереди, долго ли ещё стоять.
– Никуда.
– Крис, – сказал Слава. – Не надо.
– Я же просто спросила.
Она села на подлокотник кресла, того самого, которое я сама перетягивала, и уткнулась в телефон.
Кресло это мы забрали у Тамариной свекрови, когда ту увозили в дом престарелых, и я две недели возилась с обивкой, потому что покупать новое было не на что: все деньги тогда уходили в ремонт.
– Рим, ты и не потянешь тут одна, – сказал Слава уже мягче. – Коммуналка, взносы за капремонт, счётчики эти. Тебе до пенсии ещё сколько?
– Тяну же.
– Пока тянешь.
– Я никуда не поеду, – сказала я.
– Поедешь.
– Через суд, Слава. Выселяй через суд.
Он засмеялся коротко, как смеются над чужой глупостью на работе.
– Ты кто здесь вообще? – он сунул руки в карманы. – Квартирантка без договора. Живёшь по доброте.
– По доброте, – согласилась я. – Скажи, ты у нотариуса бумаги подписывал?
– Подписывал.
– А читал?
Он посмотрел на меня и не ответил. Кристина у зеркала в коридоре поправляла волосы, будто её тут не было.
Я взяла тряпку, влезла обратно на подоконник и домыла раму. При них. Спустилась, отжала тряпку, поставила таз в угол.
– Всё? – спросила я. – Тогда до свидания. И ключом больше не открывай. Звони в дверь.
– Это моя квартира.
– Звони в дверь.
Уже из коридора, обуваясь, он сказал:
– Завтра приедет мама. Она тебе объяснит, чья это квартира.
Кристина вышла первой – она так и не разулась. На линолеуме у порога остались две белые полосы от подошв.
Нина Тимофеевна позвонила в дверь три раза подряд. Так звонят к своим.
– Открывай, я знаю, что ты дома.
Пальто на ней было то самое, серое с воротником, которое мы выбирали вдвоём. Я тогда стояла в очереди на кассу, а она сидела на банкетке и караулила сумки.
– Чаю? – спросила я.
– Не за чаем пришла.
Она всё-таки прошла на кухню, нашла в шкафчике свою жёлтую чашку и налила себе сама. Провела пальцем по подоконнику, посмотрела на палец.
Чашку эту она привезла сюда лет пятнадцать назад и с тех пор считала, что у неё в моей кухне есть своё место, и, на самом деле, оно у неё было: я его сама и оставила.
– Значит, так. Славику надо жить. Он мужчина, ему семью строить, а ты тут расселась на его площади.
– На нашей.
– На его. Дарственная на Славика, я своими руками писала.
– Вы не писали. Вы подписывали.
– Ну подписывала. Какая разница.
Она отхлебнула и поморщилась – чай был вчерашний.
– И вообще, что ты для этой квартиры сделала? Обои поклеила и уже хозяйка.
– Окна, трубы, проводка, кухня, ванная. И та плитка, которую ваша Кристина собралась менять.
– Не моя Кристина.
– Ваша будет.
– Я продала дачу отца, – сказала я. – Девятьсот тысяч. Все деньги сюда, до копейки.
– За тот сарай? Кто ж тебе столько дал, не смеши.
– Военный из части. Ему к матери было ближе ездить.
– Ну и надо было себе купить что-нибудь на эти деньги. Кто тебе виноват.
Весной тринадцатого года мы полтора месяца жили без ванной и мылись у Тамары через двор, а плитку я выбирала одна, потому что Слава уехал на вахту в мае и вернулся к сентябрю, когда всё уже было сделано и вынесено.
– А кто вас два года возил в областную по вторникам и пятницам? – спросила я. – Сорок минут в один конец. У меня смены в аптеке менялись, я под вас подстраивалась.
– Так я же тебе спасибо говорила.
– Говорили.
– Ну вот. Чего тебе ещё?
Она поставила чашку и вдруг заговорила мягче, тем голосом, каким уговаривают в поликлинике потерпеть.
– Ты пойми, у нас всё по закону сделано. У нотариуса, честь по чести. Он там час бубнил, по бумажке читал, слово за слово, я аж взопрела. Говорю ему: давайте я уже подпишу, у меня автобус в два.
– Вы прочитали, что подписали?
– А чего мне читать? Я сыну родному дарила, не чужому дяде.
Я вытерла клеёнку, хотя она была сухая.
– Славик тебе поможет на первое время, он же не зверь, – сказала она. – Снимешь комнату в Заречном, там дешевле. Женщина ты одинокая, много ли тебе надо.
– Много.
– Ой, да что ты.
Она прошла в комнату и остановилась у серванта. Взяла с полки фотографию в рамке: мы втроём на её юбилее, Славик посередине, я с краю.
– Это моя фотография.
– Забирайте.
Рамку она сунула в сумку не глядя.
– Я ведь тебя не гоню, я справедливости хочу. Эту квартиру я от завода получала, ногами выхаживала, а не с неба взяла.
– Никто и не говорит, что с неба.
– А раз не с неба, так и уходи по-хорошему. Славик человек мягкий, его любая обкрутит. Эта хоть молодая, детей ещё родит.
Вот это она сказала зря.
Детей у нас не случилось. Я к этому шла разными дорогами, долго, а потом перестала ходить. И знала об этом Нина Тимофеевна лучше всех: она сама возила меня тогда к своей знакомой в консультацию и ждала в коридоре с термосом.
– Нина Тимофеевна, у вас дома лежит второй экземпляр договора. В той же папке, где паспорт на холодильник. Найдите его и прочитайте. Целиком, до конца, вместе с приложением.
– Ты мне будешь указывать?
– Буду. И дверь за собой закройте, я пол мою.
Она поднялась так резко, что чай выплеснулся на клеёнку.
– Была бы у Славика нормальная жена, ничего бы этого не было.
– Была, – сказала я. – Всю жизнь.
На площадке её перехватила Люся с пятого. Они пошептались у лифта, и через минуту Люся сунулась ко мне в открытую дверь.
– Рим, ну ты подумай, – сказала она. – Мать у него одна, и квартира материна. Уходить надо по-хорошему.
– Мне и по-хорошему уходить некуда.
Про нотариуса и про бумаги я ей говорить не стала. Она бы всё равно пересказала во дворе по-своему.
В четверг Слава привёл мужчину с рулеткой. Тот молча прошёл по комнатам, померил стены, щёлкнул телефоном угол в кухне, балкон и вид из окна. Мне он кивнул – так кивают шкафу, который мешает пройти. Пока он ходил по комнатам, Слава стоял в коридоре и, не глядя на меня, объяснял в трубку, что квартира тёплая, угловая только с одной стороны и что освободят её к первому числу.
– Возьми ты у него деньги, – сказала Тамара в трубку. – Он же через мать предлагает. Добавишь свои, купишь однушку в Заречном и будешь спать спокойно. Что ты в эти стены вцепилась?
– Не возьму.
– Мало даёт?
– Не в этом дело.
Дело было не в сумме. Я просто не хотела брать из его рук ничего – ни денег, ни машины на переезд, ни жалости. Столько лет брала. Хватит.
В субботу в десять утра позвонили в дверь. На площадке стояли четверо: Слава, женщина в бордовом пальто с папкой и молодая пара. Он в куртке, она с телефоном в руке.
– Проходите, проходите, – сказал Слава. – Это Римма Сергеевна. Она комнату снимает, к первому съедет.
Женщина в бордовом улыбнулась мне ровно, как улыбаются мебели в хорошей квартире.
Я не ушла к себе и не села. Осталась стоять у кухонного окна с тряпкой в руках и смотрела, как чужие люди ходят по комнатам, где я знаю каждый скрип половицы и каждое место, в котором отходят обои.
Молодая заглянула в шкаф, потом зачем-то в холодильник. Её муж постучал костяшками по стене между кухней и комнатой.
– Несущая? – спросил он.
– Нет, – сказал Слава. – Можно объединить, тут все так делают.
– А соседи? – спросила молодая.
– Соседи тихие. Сверху пенсионерка, слева семья с ребёнком.
Сверху уже второй год живут студенты, а семья слева съехала весной. Он этого не знал: он тут не жил.
– А мебель остаётся? – спросила молодая.
– Часть остаётся.
Часть – это был мой диван и моя кухня, которую мы собирали вдвоём с Тамарой два вечера, потому что Слава уезжал на вахту.
В коридоре женщина в бордовом раскрыла папку.
– Вячеслав Петрович, банк покупателям одобрил, – сказала она вполголоса. – Аванс они внесли ещё во вторник. Выходим на сделку четырнадцатого, до этого только справки собрать.
Слава кивнул и посмотрел на меня – быстро, искоса, как смотрят, проверяя, слышала ли.
Я слышала.
Значит, дело было не в Кристине и не в белых кроссовках. Он продавал квартиру. Сделка через две недели, аванс уже у него, а я – просто справка, которую надо успеть собрать до четырнадцатого.
Они вышли на площадку. Я вышла следом и придержала рукой дверь лифта.
– Возьмите у продавца договор дарения, – сказала я молодой. – Тринадцатого года. Там есть пункт третий. Прочитайте его вслух, при своём юристе, до сделки.
– Какой пункт? – она посмотрела на риелтора, потом на Славу, потом опять на меня.
– Третий.
Я убрала руку, и двери закрылись.
Слава остался на площадке. Он никогда не кричал – он делал лицо.
– Ты что творишь?
– Догоняй, они уже внизу.
– Рим, там аванс. Ты понимаешь, что такое аванс?
– Понимаю. Я тоже когда-то вносила аванс. За окна и за трубы.
Потом было тихо до самого понедельника. Телефон молчал, в дверь никто не звонил, и от этой тишины я перемыла в квартире всё, до чего дотянулась: шкафы, плинтусы, банки на антресолях.
В понедельник вечером он пришёл один. Позвонил в дверь, как я и просила.
Он сел на тот же табурет, поставил на стол пакет с яблоками. Зачем-то принёс яблоки.
– Давай по-человечески, Рим. Я дам тебе денег.
Он назвал сумму. На эти деньги в Заречном можно было взять однушку на первом этаже, с окнами в теплотрассу, и ещё остаться должной за оформление.
– Нет.
– Мало?
– Не мало. Просто нет.
– Ну а чего ты хочешь-то? Скажи прямо, я же не понимаю.
– Ничего не хочу. Я хочу мыть вот это окно по воскресеньям.
Он посмотрел на окно так, будто увидел его впервые.
– Дура ты, Римка, – сказал он почти ласково. – Тебе сорок девять. Одна останешься.
– Я уже одна.
Яблоки он забрал. Уходя, он ещё постоял в дверях, будто ждал, что я передумаю и позову его пить чай, как звала раньше, когда он возвращался с вахты.
Договор лежал в зелёной папке на верхней полке шкафа, между техпаспортом на плиту и старыми справками из поликлиники. Двенадцать лет он там пролежал. Я доставала его один раз, когда мы разводились: посмотрела, убедилась, что бумага на месте, и положила обратно.
В среду они пришли втроём.
Дверь я открыла сразу, будто ждала у порога. Так и было.
Слава вошёл не разуваясь. За ним Кристина, последней – Нина Тимофеевна в сером пальто.
– Они отказались, – сказал он. – Юрист посмотрел документы и сказал: квартира с обременением. Аванс я вернул сегодня утром. Из своих.
– Значит, юрист у них хороший.
– Какое обременение? – Нина Тимофеевна остановилась посреди коридора. – Славик, что она выдумала?
Я ушла в комнату, сняла с полки зелёную папку и вернулась.
Листы я положила на кухонный стол, к той же сахарнице. Все трое вошли следом.
– Пункт третий, – сказала я. – Читай.
Слава взял договор. Я видела по лицу, где именно он дошёл: у него перестала двигаться челюсть.
– Вслух, – сказала я. – Нина Тимофеевна без очков.
Он молчал. Тогда я забрала листы у него из рук и прочитала сама:
– «Одаряемый принимает в дар квартиру с обременением: за Кузнецовой Риммой Сергеевной сохраняется право бессрочного пожизненного пользования и проживания указанной квартирой. Данное право сохраняется при переходе права собственности к любому лицу».
На кухне стало очень тихо. Слышно было, как у соседей сверху крутится стиральная машина, и как внизу, во дворе, кто-то долго не мог завести машину.
– Я такого не подписывала, – сказала Нина Тимофеевна.
– Подписывали. Внизу второго листа, ваша подпись и расшифровка. Нотариус читал вам это вслух, а вы торопились на автобус в два.
Она села на табурет прямо в пальто.
– Я тогда сказала: я вкладываю в квартиру всё, что у меня есть, и хочу гарантию. Доли вы мне давать не хотели – чтобы невестка чужая ничего не оттяпала. Нотариус и предложил такой вариант: собственность Славику, а мне – право жить. Он предупредил вас три раза. Я сидела рядом. Вы сказали: «Да куда они денутся, не разведутся же».
– Не говорила я такого.
– Говорили. И Славик подписывал вторым. Тоже не читая.
Кристина всё это время стояла в дверях кухни, не снимая куртки.
– Слав, – сказала она. – Ты говорил, квартира чистая.
– Крис, это решаемо.
– Как? Ты её выселишь?
– Через суд.
– Годами, – сказала Кристина. – Ты говорил: в марте продаём и берём трёшку с доплатой в новом доме. Я матери своей уже сказала.
Она посмотрела на меня без злости, скорее с досадой – как смотрят на лужу, которую не обойти.
– А вы, значит, всё это время молчали.
– Меня не спрашивали.
Кристина вышла в коридор, и входная дверь хлопнула так, что на кухне звякнули чашки в сушилке.
Нина Тимофеевна поднялась с табурета.
– Славик, поехали. Дома поговорим.
На меня она не посмотрела. Ни в кухне, ни в коридоре, ни когда обувалась у порога. Прошла мимо и вышла.
Слава остался. Он сел на тот же табурет и положил руки на колени, как в очереди у врача.
– Рим, мне жить негде.
– У мамы комната.
– Мне пятьдесят два года.
– Мне сорок девять. И двадцать лет из них я прожила с тобой в этой кухне.
Он молчал долго. Потом сказал:
– Ты же понимаешь, что квартира моя. По документам моя.
– Понимаю.
– Ты ведь всё это заранее придумала, – сказал он. – Тогда ещё, в тринадцатом. Я на вахте деньги зарабатывал, а ты тут с нотариусом бумаги мастерила.
– Я на эти бумаги положила отцовскую дачу.
– Дача, дача. Мать тебе жить дала, а ты её подписью связала.
– Я попросила гарантию и сказала об этом вслух, при всех, за одним столом. Никто не спорил. Все просто торопились.
Он потёр лицо ладонями, и я вдруг увидела, что он сильно постарел за этот год: у матери его не кормят вовремя, она сама уже плохо готовит.
– И чего ты хочешь?
– Ключи.
Он поднял голову.
– Ты не имеешь права забирать у меня ключи от моей квартиры.
– Права такого у меня нет, – сказала я и не убрала ладонь.
Он сидел ещё минуту. Потом снял с кольца два ключа – от двери и от домофона, – положил мне в руку, а кольцо с остальными сунул в карман.
– А если я завтра приду с полицией?
– Приходи. Только договор с собой возьми, оба листа.
Он усмехнулся, но встать не встал.
– Ты ведь могла сказать. Один раз за все годы просто сказать мне про этот пункт.
– Я говорила. Тогда же, у нотариуса, за тем же столом. Ты кивал и смотрел в телефон.
Он встал, взял со стола свою папку с выпиской – ту самую, которую привозил показывать, – и вышел.
Дверь закрылась. Я стояла в коридоре, пока не перестал гудеть лифт. Ключи в ладони были ещё тёплые, и я держала их крепко, зачем-то, как держат мелочь в очереди. Потом открыла окно на кухне, и со двора потянуло дымом и мокрой листвой.
Двенадцать лет бумага лежала на верхней полке. Пригодилась один раз.
Прошло три недели. Ключи лежат в ящике с нитками, замок я менять не стала – незачем.
Слава живёт у матери. Нина Тимофеевна ходит по двору и рассказывает, что невестка обманом отобрала у сына квартиру. Люся здоровается через раз, а вчера прошла мимо, глядя в телефон.
Кристина больше не появлялась. Про плитку в ванной вопрос, значит, закрыт.
В аптеке меня спросили, правда ли, что я отсудила у мужа квартиру, и я ответила, что не отсудила, а прочитала. Девочки за первым столом посмеялись, а заведующая сказала, что бумаги надо читать всем, и особенно тем, кто уверен, что читать нечего.
В четверг принесли повестку. Слава подал иск: просит признать меня утратившей право пользования. Заседание двадцатого ноября. Юрист говорит, шансов у него мало, но ходить придётся, и не один раз.
Странно устроено: за двадцать лет он так и не стал мне родным. Родной стала квартира.
Окно на кухне я домыла только вчера. Стекло скрипело под газетой, и с седьмого этажа было видно, как во дворе жгут листву.
За ужином сказала мужу одну неправду — и через два часа свекровь была на пороге