— Мясо беру на себя, — сказал Гена ещё в марте, по телефону. Было слышно, как он при этом жуёт.
Мясо он взял. Один раз. Четыре килограмма свиной шеи в двухлитровой банке из-под огурцов.
Всё остальное — уголь, шампуры, лук, помидоры, лаваш, соль, минералку, лёд и сам дом на Революционной за девятнадцать тысяч в неделю — было на Кате.
Жарили в первый вечер, во дворе. Пахло горячей пылью и чужим бельём с соседской верёвки. Гена стоял над мангалом в майке, снимал пробу с каждого шампура и к столу принёс уже неполное блюдо.
— Кому шейку? — спросил он и сел первым.
Даша потянулась вилкой.
— Ты, Дашунь, лавашика поешь. — Гена подвинул блюдо к своему локтю. — Мясо на ночь тяжёлое, детям нельзя.
Максим засмеялся. Оксана посмотрела в тарелку.
Катя тогда ничего не сказала. Первый вечер, море в трёхстах метрах, дочка загорелая и счастливая. Что тут скажешь.
Утром она встала в шесть и нажарила сырников. Отложила четыре штуки в красную кастрюлю с отбитым краем — Даша просыпалась поздно и ела всегда одно и то же.
В девять кастрюля стояла пустая, на дне блестело масло.
— Ген, там же детское было.
— А я откуда это знать должен был? — Гена сидел на веранде, ковырял в зубах спичкой. — Стоит на плите, значит, общее. Я думал, это общее.
— Я на крышке маркером написала.
— Не разглядел. — Он пожал плечами. — Ну извини, Кать. Я с утра голодный как собака, у меня обмен веществ, я если не поем — я никакой.
Даша ела хлеб с вареньем и делала вид, что так и хотела.
На четвёртый день собрались считать.
Договорённость была простая: по три тысячи в день с семьи, деньги в железную коробку из-под печенья, кто идёт на рынок — тот берёт.
— Мало, — сказал Гена, не дослушав. — Три тысячи — это на воробьёв.
— Мы вчера на три с половиной поели, — сказала Катя.
— Вы поели. А я не наелся. — Он развёл руками, добродушно, как будто объяснял очевидное. — Кать, ну ты посмотри на меня и посмотри на Макса. Я мужик крупный, мне физически надо больше. Давайте по пять. Это же справедливо: кто больше ест, тот больше и кладёт, я не спорю.
Логика была такая ровная, что возразить получалось только грубостью.
— Давайте по пять, — сказал Максим.
Катя посмотрела на мужа. Он смотрел в коробку из-под печенья.
Вечером она мыла посуду, а Оксана вытирала. За окном орал магнитофон, у соседей отмечали что-то шестой день подряд.
— Оксан, ты в понедельник кладёшь или Гена?
Оксана взяла следующую тарелку. Взяла, повертела, поставила обратно в раковину.
— Кать…
— Что?
— Гена вообще не кладёт. — Оксана говорила тихо и быстро, глядя на кран. — Он с первого дня не кладёт. Максим за нас. Он ещё в Ростове сказал, чтоб я не позорилась и не лезла с деньгами, что он сам.
Катя выключила воду.
— С какого первого дня?
— С прошлого года ещё. И в позапрошлом. — Оксана наконец подняла глаза. — Ты не знала?
Из-за стены доносился хохот Гены. Он рассказывал Максиму, как в Абрау брал вино на дегустации и вышел оттуда «на своих двоих, но с трудом».
«Он не наглый, — подумала Катя. — Он просто младший. Мать в трубку каждый раз: „Максимка, ты за Генкой смотри”. И Максимка смотрит».
Она домыла посуду до конца. Все шестнадцать тарелок.
Двенадцать лет свадьбы у них было в четверг.
Катя встала в шесть, доехала на маршрутке до Геленджика и на рынке купила калкана. Плоского, бурого, страшного, с глазами на одной стороне. Две тысячи двести. Продавец завернул его в два пакета и сказал: «Только не пережарь, женщина, это тебе не мойва».
Она везла его на коленях всю дорогу обратно.
Днём поехали с Дашей и Максимом в аквапарк — билеты Максим взял ещё зимой, это и был подарок. Вернулись в семь, мокрые, обгоревшие, довольные. Даша уснула в машине.
В кухне пахло рыбой и сливочным маслом.
Гена сидел за столом в одних шортах. Перед ним стояла та самая красная кастрюля, и в ней лежал хребет.
— О, вы вовремя, — сказал он. — Я как раз закончил.
Катя поставила пакет с мокрыми полотенцами на пол.
— Ген. Это на сегодня было.
— Калкана вашего я доел, — Гена вытер руки о кухонное полотенце, не глядя. — А чего он лежал? Вы бы вдвоём всё равно не осилили, там кило семьсот было, а мне при моих ста двадцати надо. Он бы у вас до утра пропал в этой холодрыге, у вас холодильник не морозит.
— Он морозит.
— Ну не заметил. — Гена откинулся на стуле. — Кать, ну ты чего, из-за рыбы? Мы же не чужие.
Оксана вышла из комнаты и остановилась в дверях.
Катя не повысила голос. Она подошла, взяла кастрюлю за ручки, отнесла к раковине и вывалила хребет в мусорное ведро. Потом вернулась и села напротив.
— Максим, — сказала она. — Скажи, сколько мы за них положили в этом году.
В кухне стало слышно, как за стеной у соседей поют.
— Кать, не сейчас, — сказал Максим.
— Скажи цифру.
— Кать.
— Сорок две, — сказала Оксана.
Гена посмотрел на жену так, как смотрят на человека, который уронил при гостях поднос.
— Ты чего несёшь-то?
— Сорок две тысячи, — повторила Оксана. — Я считала.
— Ну и что? — Гена встал. Стул поехал по плитке. — Ну и что, Максим? Ты мне попрекаешь? Ты мне сейчас куском попрекнёшь, брату родному? Мать бы тебя послушала.
Максим сидел и мял в пальцах угол клеёнки.
— Никто тебя не попрекает, — сказал он.
В пятницу Катя купила два билета на поезд. Уехали они с Дашей в субботу утром, за четыре дня до конца.
Максим донёс сумку до перрона в Новороссийске.
— Ты из-за рыбы, что ли, — сказал он.
— Нет.
— А из-за чего?
Она посмотрела на него. Он был красный от солнца, в шортах, с полотенцем через плечо — человек, который через полтора часа вернётся в дом на Революционной и будет там доотдыхать.
— Потом, — сказала Катя.
Поезд тронулся. Даша заснула на верхней полке, не доехав до Крымской.
Они не поссорились. Дома всё пошло как шло: работа, школа, вторник — бассейн, четверг — продлёнка.
Только теперь, когда Максиму звонит брат, он выходит с телефоном на балкон. И, прежде чем что-то пообещать, приходит на кухню и спрашивает у Кати.
Он ни разу не сказал: «Я спрашиваю разрешения». И она ни разу не сказала: «Не надо у меня спрашивать».
Красная кастрюля стоит на верхней полке. Катя достаёт другую.
Всем наврал, что жена отобрала при разводе квартиру