Роман всегда начинал одинаково.
— Мам, тут дело на пять минут.
И щёлкал ручкой. Он вечно вертел в пальцах чью-нибудь ручку, даже когда писать было нечего, и щёлкал колпачком — раз, два, раз, два. Я потом научилась по этому звуку понимать, что сейчас будет просьба.
Я тридцать один год просидела в бухгалтерии. Сначала на комбинате, потом в двух конторах подряд, последние девять лет — в управляющей компании на Кирова. Ушла в пятьдесят шесть. Не потому что устала, а потому что нас укрупнили и отдел сократили до двух человек. Мне сказали: «Тамара Ильинична, вы же понимаете». Я понимала.
Первые месяцы дома было так тихо, что я слышала холодильник.
Роман, муж моей Алёны, пришёл в феврале — с пакетом мандаринов и с папкой.
— Мам, мы с Алёнкой фирму открыли. Ну, я открыл, она в декрете, сама понимаешь. Поможешь с бумажками? Дело на пять минут, там ничего сложного, просто я в этом ноль.
Я тогда, помню, обрадовалась. Правда обрадовалась. Разложила на кухонном столе его бумаги — там был такой бардак, что у меня даже руки зачесались. Просидела до полуночи. Он приехал утром, забрал папку и сказал: «Мам, ты гений».
Гений. За одно это слово я потом полтора года работала.
Сначала это и правда было немного.
Раз в месяц он привозил стопку бумаг, я раскладывала, считала, звонила ему уточнить, что за платёж без назначения. Он смеялся: «Мам, ну откуда я помню». Я вздыхала и разбиралась сама.
Потом стало раз в неделю. Потом он завёл привычку сбрасывать мне фотографии документов прямо в мессенджер — по одной, кривые, снятые под углом, половина обрезана. Я просила присылать нормально. Он присылал нормально дня три, потом опять кривые.
К лету я вела ему всё. Зарплату, отчётность, сверки, банк. Он дал мне доступ в свой кабинет, и я сидела за ноутбуком до ночи, потому что днём была Варя.
Варю привозили часто. Мне это нравилось.
— Мам, выручай, у Аленки маникюр, а у меня встреча.
— Мам, мы в кино, вернёмся к десяти.
— Мам, ну до субботы, ладно? Мы за город с ребятами.
Я не считала. Я вообще человек считающий, тридцать один год со счётом прожила, а тут не считала. Внучка же. Дочь же.
Соседка моя, Рая, тоже из бухгалтеров, только она на полставки досиживает в поликлинике. Мы с ней по средам пьём чай, и как-то она спросила:
— Тамар, а ты договор-то подписывала?
— Какой договор, Рай. Это же зять.
Рая помешала чай и ничего не сказала. У неё такая манера — задать вопрос и замолчать. Я тогда подумала, что она просто не понимает, какая у нас семья.
Фирма пошла в гору.
Я это видела лучше всех — я же в цифрах сидела. Обороты росли, появились постоянные заказчики, потом второй склад, потом Роман нанял менеджера. Юля, девочка лет двадцати трёх, приятная. Я проводила ей зарплату каждый месяц, пятнадцатого и тридцатого.
Ну и правильно. Девочке жить на что-то надо.
Осенью он взял машину. Не новую, но хорошую, с салона, в кредит. Приехал, посигналил под окнами, повёз меня кататься по объездной, и я сидела и радовалась за него, как дура.
Ну а как без машины. Для дела же.
В январе они улетели в Турцию на неделю. Варю оставили мне. Алёнка прислала фотографию с моря — загорелая, счастливая, — и я поставила её на заставку.
Пусть отдохнут. Алёнка вымоталась с Варей.
Я всё это видела. Каждую цифру своими руками провела. И каждый раз находила, почему так и надо.
Благодарить он перестал незаметно.
Сначала было «мам, ты гений». Потом «спасибо, мам». Потом просто «ага». Потом он стал звонить и сразу говорить по делу, без «здравствуй».
— Мам, там по УСН надо до двадцать пятого?
— Роман, здравствуй.
— Ага. Так до двадцать пятого?
Один раз я не ответила ему до вечера — ходила к врачу, потом в магазин, телефон был в сумке. Вечером он позвонил Алёне, и Алёна позвонила мне.
— Мам, ну ты чего трубку не берёшь? Рома весь день на нервах.
— Я у врача была.
— А, ну ладно. Ты ему перезвони, у него там горит что-то.
Про врача она не спросила.
Я тогда постояла на кухне, посмотрела в окно на детскую площадку и подумала: ну и ладно. Все заняты. Времена такие.
В феврале, ровно через два года после мандаринов, он привёз мне очередную коробку документов. Я разбирала её в четверг вечером.
Обычная работа. Накладные, акты, счета. Я раскладывала по кучкам, подшивала, заносила.
И вытащила счёт.
ООО «Профбаланс». Абонентское бухгалтерское обслуживание. Восемнадцать тысяч в месяц. Договор от двадцатого января.
Я перечитала три раза.
Двадцатое января. А годовую отчётность я сдала двадцать девятого. Сидела над ней две недели, до трёх ночи, у меня потом глаз дёргался.
То есть двадцатого он подписал договор с бухгалтерской фирмой. А двадцать девятого я, ничего не зная, доделывала за него год.
Я держала этот счёт и почему-то первым делом посмотрела, всё ли в нём правильно оформлено. Печать, реквизиты, подпись. Всё правильно.
Потом я его подшила. В папку, в раздел «услуги», по дате. Потому что иначе не умею.
И только после этого у меня начали трястись руки.
Я не позвонила ему в тот вечер. И на следующий день не позвонила.
Я досидела квартал.
Наверное, кто-то скажет — дура. Но у меня в голове не укладывалось бросить работу недоделанной, там были сверки, там висели два акта неподписанные, а если бросить, разгребать пришлось бы этому «Профбалансу», и он бы сделал по-своему, и потом концов не найдёшь.
Тридцать один год так работала. Не переучиваться же в пятьдесят восемь.
В конце марта я сложила всё в две сумки. Двенадцать папок, по годам, с описью. Флешку. И листок, на котором от руки написала, где что лежит, какие пароли и к кому обращаться по банку.
Роман приехал в субботу, с Варей и с Алёной. Варя сразу побежала к своим кубикам под окном.
Я поставила сумки на пол в прихожей.
— Это что? — Роман щёлкнул ручкой.
— Это твоя бухгалтерия. Двенадцать папок, по годам. Опись сверху. Пароли на листке, я подписала, какой от чего.
Он посмотрел на сумки, потом на меня.
— В смысле?
— В прямом. Я закончила квартал. Дальше пусть ведёт «Профбаланс».
Тишина была недолгая. Секунды две.
— Мам, ты чего? — Алёна вышла из кухни с чашкой. — Какой Профбаланс?
— Тот, с которым Рома договор подписал двадцатого января. Восемнадцать тысяч в месяц, абонентское обслуживание. Я сама этот счёт провела.
Роман поставил ручку на стол. Аккуратно так поставил, как будто она была стеклянная.
— Мам, ну это не то, что ты подумала. Это чтобы тебя разгрузить.
— Разгрузить, — повторила я.
— Ну да. Ты же устаёшь. Я хотел сказать, просто не знал, как.
— Два месяца не знал.
— Мам…
— Роман, — сказала я. — Я полтора года говорила «у нас». У нас обороты, у нас отчётность, у нас проверка. Полтора года. Теперь буду говорить «у вас».
Вот и всё, что я сказала. Ни про деньги, ни про ночи, ни про то, что Юле пятнадцатого и тридцатого, а мне «мам, ты гений».
Он что-то начал про то, что сейчас всё объяснит. Я не стала слушать. Пошла на кухню ставить чайник, потому что руки надо было куда-то деть.
Хуже всего было не с ним.
Алёна пришла на кухню следом. Закрыла за собой дверь.
— Мам, ну ты чего? Из-за денег?
— Не из-за денег, Алёнка.
— А из-за чего тогда? — Она правда не понимала. Стояла, смотрела на меня, и в глазах у неё было честное недоумение. — Ну взял он контору, ну и что? Тебе же легче. Ты сама говорила, что глаз дёргается.
— Говорила.
— Так в чём дело?
И вот тут я поняла, что не могу объяснить.
Всё, что приходило в голову, звучало мелко. «Он мне не сказал». «Он платил чужой девочке, а мне нет». «Он два месяца знал и молчал». Каждая фраза по отдельности — ерунда, из-за такого не ссорятся. А вместе — полтора года моей жизни, и я не знала, какими словами это сложить, чтобы дочь услышала.
— Не могу объяснить, — сказала я.
Алёна поставила чашку в раковину.
— Ну ты подумай. Он не со зла.
Они уехали через час. Варя махала мне из окна машины.
Прошло полгода.
Фирма работает. Роман, говорят, взял ещё один склад. «Профбаланс» ведёт ему бухгалтерию за восемнадцать тысяч — я иногда думаю, справляются ли они с его кривыми фотографиями, и тут же одёргиваю себя: не моё дело.
Алёна звонит. Не часто, но звонит. Спрашивает про давление, рассказывает про Варин садик. Разговоры получаются ровные, вежливые и короткие, как будто мы обе боимся зацепить не то.
Варю привозят раз в месяц. Раньше было каждую неделю. Я не спрашиваю почему, а Алёна не объясняет.
Рая по средам приходит на чай и про бухгалтерию не заговаривает. Ни разу не сказала «я же тебе говорила». За это я ей отдельно благодарна.
В июне я сделала то, чего не делала восемь лет, — поехала к сестре в Кострому. Взяла билет в купе, не в плацкарт, хотя разница почти две тысячи. Купила себе кроссовки, нормальные, не с рынка, потому что мы с сестрой собирались ходить пешком. Записалась к парикмахеру, а не подстриглась сама над раковиной.
Мелочи. Но их набралось столько, что я удивилась.
Обратно ехала ночным. Лежала на нижней полке, смотрела в окно на редкие фонари вдоль путей и вспоминала, как складывала те двенадцать папок. По годам, с описью, и листок с паролями сверху. Аккуратно сложила. Даже пыль с корешков стёрла.
Иногда думаю: может, надо было промолчать. Довела бы год, потом второй, и Варю привозили бы каждую неделю.
А иногда думаю по-другому.
Муж тайком отправил их отпускные своей матери, уверенный, что жена не заметит