— Твоя мать ночует без спроса, а моей матери места нет!

— Твоей маме здесь делать нечего, — сказал Никита, и Анастасия услышала, как что-то внутри неё оборвалось. Не резко, не с грохотом — тихо, как обрывается нитка, которую долго тянули, но так и не решились отрезать.

Она стояла посреди гостиной, которую сама отремонтировала, и смотрела на мужа, сидящего в кресле, которое она купила. За окном был обычный московский вечер — серый, с редкими огнями, с той особенной осенней сыростью, когда кажется, что город выдыхает усталость. На кухне тихо гудел чайник, который она включила десять минут назад и забыла.

— Повтори, — сказала она.

— Я говорю, не надо её сюда привозить. Мы не гостиница, — Никита откинулся в кресле, скрестил руки. Он был спокоен. Уверен. Так, будто говорил очевидную вещь.

Анастасия медленно опустила телефон на стол. Мама только что согласилась приехать — сдавать анализы, ходить к кардиологу, три дня, может, пять. Ей было неудобно ездить из Подмосковья каждый день. Она даже предложила гостиницу, чтобы не обременять.

— Никита, — произнесла Анастасия, и голос её был ровным, как натянутая струна. — Твоя мать провела у нас все прошлые выходные. Без предупреждения. Я готовила, убирала, подавала чай. И молчала.

— Это разные вещи.

— Чем они разные?

Муж встал с кресла, прошёлся по комнате. Он всегда так делал, когда не хотел отвечать прямо — будто движение могло заменить аргумент.

— Моя мама — это моя мама. Она всегда у меня бывала. А твоя мама — это чужая женщина для меня, гость. Долгий гость. Нам будет некомфортно.

Анастасия смотрела на него и не узнавала. Не потому что он изменился — потому что она наконец увидела то, что раньше замечала только краем глаза. Она стояла в собственной квартире и слушала, как чужой человек решает, кому здесь можно жить, а кому нет.

— Я не против, чтобы Лариса Борисовна приходила, — сказала Анастасия, и каждое слово давалось ей всё тяжелее. — Но договариваться заранее — это нормально. И оставаться на ночь без спроса — это не нормально. Я устала быть здесь невидимой.

— Настя, ну что ты опять? Она одинокая женщина, ей нужно общение. Всегда так было.

— Всегда так было — до того, как ты переехал ко мне. А теперь это моя квартира, и я хочу, чтобы в ней было место для моей мамы.

Никита остановился. В комнате стало тихо — только чайник на кухне щёлкнул, выключаясь.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он, и голос его стал другим — настороженным.

— Имею в виду, что эта квартира куплена мной. До нашей свадьбы. На мои деньги. Я выбирала здесь каждый метр обоев и каждую розетку. И именно поэтому я решаю, кто здесь живёт и кто приезжает в гости.

— Ты сейчас серьёзно? — Никита повысил голос. — Напоминаешь мне про квартиру? Мы женаты. Это наш общий дом.

— Общий дом — это когда оба принимают решения вместе. Когда ты привёз мать на ночь, ты спросил меня?

— Это спонтанно вышло.

— А когда она приходила в прошлую пятницу — тоже спонтанно? И в ту среду? И позапрошлые выходные?

Никита прошёлся по комнате, остановился у окна. За стеклом горели фонари, и в их свете было видно, как моросит дождь — мелкий, упрямый, осенний.

— Настя, хватит уже считать мамины визиты. Это некрасиво.

— Некрасиво — это запрещать мне приглашать собственную мать в мою собственную квартиру, — Анастасия выпрямилась. — Ксения Константиновна приедет. Я уже сказала ей об этом. И ты не можешь это отменить.

— Могу попросить тебя не делать этого.

— Просить — можешь. Я услышала. Ответ — нет.

Никита снова повысил голос — что-то про уважение, про то, что он тоже живёт здесь, про то, что Анастасия специально устраивает из этого скандал. Она слушала и смотрела на него ровно. Где-то внутри что-то сдвинулось — не резко, а как тяжёлая мебель, которую давно двигали по сантиметру и наконец сдвинули совсем.

Она вспомнила, как он переехал — с двумя сумками и коробкой книг. Как она помогала ему раскладывать вещи, освобождала полку в шкафу, покупала вторую подушку. Как думала, что начинает новую жизнь — общую, хорошую, где всё будет по-настоящему. И как Лариса Борисовна впервые пришла через месяц после свадьбы — с вареньем и с этим своим взглядом, оценивающим, будто проверяющим, достойна ли эта женщина её сына.

Анастасия тогда старалась. Улыбалась, предлагала чай, спрашивала о самочувствии. А Лариса Борисовна отвечала благосклонно, но взгляд оставался — чуть снисходительный, чуть недоверчивый. И Никита ничего не замечал. Для него визиты матери были естественными, как погода. Он, кажется, вообще не задумывался, что это может мешать.

А потом были те выходные, когда свекровь осталась ночевать. Просто сказала — устала, тяжело ехать, переночую. Никита уже тянулся за подушкой. Никто не спросил Анастасию. Просто приняли решение в её квартире, как будто её здесь не было.

— Ты знаешь, что меня поражает? — сказала Анастасия, когда Никита остановился. — Ты ни разу не спросил, как она себя чувствует. Ксения Константиновна. Что за обследование, что кардиолог нашёл. Ни одного вопроса. Только — нам неудобно.

Никита открыл рот и закрыл.

— Вот именно, — сказала Анастасия. — А теперь я прошу тебя собрать вещи и уйти.

Муж смотрел на неё с таким выражением, как будто ждал, что она улыбнётся и скажет — шучу.

— Настя, ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Из-за того, что я не хочу, чтобы твоя мать жила у нас неделю?

— Из-за того, что ты запрещаешь мне приглашать мою мать в мою квартиру. И из-за всего остального, что накопилось за этим.

Никита попытался продолжить разговор — объяснять, убеждать, искать слова, которые развернут ситуацию обратно. Анастасия не спорила. Прошла в спальню, достала из шкафа дорожную сумку — ту, что Никита привёз с собой, когда переезжал. Положила сумку на кровать. Вернулась в гостиную.

— Вот сумка. Возьми то, что нужно на ближайшие дни. Остальное заберёшь потом.

— Ты не можешь меня выгнать, — сказал Никита, но голос у него уже был не такой уверенный.

— Могу. Это моя квартира, Никита. Юридически — только моя. Ты это знаешь.

Муж стоял посреди комнаты, и Анастасия видела, как он перебирает варианты. Скандал, мольбы, ультиматум в ответ. Ничего не подходило — он это чувствовал.

Никита собирал вещи молча. Долго возился в шкафу, несколько раз приходил из спальни в прихожую. Анастасия сидела на кухне, пила воду мелкими глотками и смотрела на алоэ на подоконнике. Старый, разросшийся, немного кривой. Свой.

Когда входная дверь закрылась, в квартире стало тихо. По-настоящему тихо — не так, как бывает поздним вечером, когда все просто молчат. Иначе.

Анастасия просидела на кухне ещё час. Потом пошла в спальню и легла поверх одеяла, не раздеваясь. Смотрела в потолок и думала — не о Никите, не о ссоре, не о том, что будет дальше. О маме. О том, как она сказала — «можно в гостиницу». Как будто заранее знала, что может помешать. Как будто всю жизнь привыкла не занимать место.

Утром Анастасия позвонила матери.

— Мама, приезжай. Всё хорошо.

— Точно?

— Точно.

Ксения Константиновна приехала в понедельник, с небольшим чемоданом и пакетом домашних пирогов. Анастасия встретила её в прихожей, обняла. Ксения Константиновна ни о чём не спрашивала — только посмотрела на дочь внимательно и сказала:

— Ты похудела.

— Всё хорошо, мама.

Обследование заняло четыре дня. Каждое утро Анастасия провожала мать до метро, вечером встречала. Ксения Константиновна рассказывала про врачей, про очереди в коридоре. Анастасия слушала и думала, что давно не разговаривала вот так — спокойно, без напряжения, без ощущения, что за стеной кто-то ждёт не дождётся конца чужого разговора.

Никита звонил на третий день. Анастасия ответила.

— Ты ещё злишься? — спросил Никита.

— Нет.

— Тогда, может, поговорим? Я был неправ насчёт твоей мамы, понимаю. Перегнул. Давай встретимся, обсудим.

Анастасия помолчала.

— Никита, ты сказал, что моя мать здесь делать нечего. В моей квартире. Ты это понимаешь?

— Ну, я погорячился…

— Нет. Ты сказал именно то, что думал. Просто громче, чем обычно.

Муж замолчал.

— Я подам на развод, — сказала Анастасия. — Квартира останется за мной — она куплена до брака, это несложно доказать. Вещи можешь забрать в любой день, когда меня нет дома, я оставлю ключ у соседки.

— Настя, подожди. Из-за одного разговора?

— Из-за полутора лет, — ответила Анастасия и попрощалась.

Никита ещё несколько раз звонил и писал. Говорил, что готов измениться, что всё можно обсудить, что они справятся. В одном сообщении написал, что Анастасия слишком остро на всё реагирует. В другом — что она сама виновата, потому что молчала вместо того, чтобы говорить сразу. Анастасия читала, отвечала коротко или не отвечала вовсе.

Про двойные стандарты Никита так и не сказал ни слова. Ни разу не признал, что принимал от жены одно, а предлагал взамен другое. Анастасия не ждала. Она уже не ждала.

Развод оформили через два месяца. Лариса Борисовна не позвонила ни разу. Анастасия не была этим ни удивлена, ни обижена — просто отметила про себя и забыла.

В ту осень она переставила мебель в гостиной. Кресло у окна, которое всегда занимала свекровь, поставила в угол и завалила книгами. Купила новый торшер — тот самый, который присматривала ещё два года назад, но откладывала. Повесила на стену фотографию, которую давно хотела, — чёрно-белый снимок старого города, привезённый из поездки.

Ксения Константиновна позвонила в октябре — анализы пришли хорошие, кардиолог назначил лёгкие таблетки и велел не нервничать.

— Вот и отлично, — сказала Анастасия.

— Ты как сама?

— Хорошо, мама. Правда хорошо.

Она сидела у того самого окна, пила чай и смотрела, как за стеклом кружатся листья. Алоэ на подоконнике за лето разросся. Анастасия заметила это только сейчас — всё некогда было смотреть.

Теперь было время.

Конец.