«Тебе просто повезло с квартирой, нечего строить из себя хозяйку», — сказала золовка, осматривая ремонт

— Вон из моего дома. Оба, прямо сейчас, я подожду у двери.

— Куда мы пойдём, Мариночка? У меня же теперь вообще ничего нет, я всё продала, потому что мне обещали.

На полу лежали осколки бабушкиной чашки, три штуки. Часы на плите показывали без четверти час.

Шесть лет Марина ходила на четвёртый этаж без лифта с двумя сумками: продукты и лекарства. Бабушка Тамара Ивановна последние два года не вставала. В подъезде это видели все, кто выходил за хлебом.

Квартиру бабушка оставила ей. Двушка, пятьдесят четыре метра, дом семьдесят четвёртого года, окна во двор с тремя тополями.

— Я на неё не рассчитывала, — сказала Марина мужу, когда они в первый раз ночевали здесь на матрасе.

— Никто не рассчитывал, — ответил Олег. — Давай не будем об этом при матери.

— Почему?

— Просто давай не будем.

Ремонт делали два года. Шестьсот тысяч кредита оформили на Марину, потому что у неё была белая зарплата и стаж на фабрике. Олег клал плитку сам и вложил своих девяносто, без разговоров.

Платёж вносили каждое двадцатое число. Четырнадцать пятьсот уходили так же незаметно, как коммуналка.

На новоселье золовка не приехала. Прислала открытку с котёнком и подписью «счастья в новом гнёздышке».

В августе Алла позвонила в девять вечера.

— Мариш, ну ты уже знаешь, наверное. Данька поступил.

— Поздравляю.

— Ой, я вся на нервах, я похудела, представляешь, юбка спадает. Слушай, ему общежитие дадут не сразу, там очередь, ну ты понимаешь, как у нас всё. Недели две, максимум три.

— Две недели — это до середины сентября.

— Ну примерно, я же не считаю, я не бухгалтер, — засмеялась Алла. — Мы же родные люди, Мариш. Не чужие.

Приехали они через день, с двумя сумками и коробкой, из которой торчал шнур от чайника.

Алла прошла по коридору, потрогала стену ладонью, заглянула в ванную, вернулась. Обувь она не сняла.

— Тебе просто повезло с квартирой, нечего строить из себя хозяйку, — сказала золовка, осматривая ремонт.

— Повезло, — сказала Марина.

— Я же не в обиду. Просто некоторым падает, а некоторые двадцать лет за прилавком стоят. Плитка, кстати, дешёвая. Я в салоне такую видела, по акции.

— Её Олег клал.

— Олежка у нас золотые руки, весь в отца. Данька, разувайся, что ты стоишь.

Соню переселили в зал на диван в тот же вечер. Вещи её сложили на подоконник, потому что шкаф был нужен под Данины куртки.

— Это на две недели, — сказала Марина дочери.

— Ты сама-то веришь? — спросила Соня.

— Я верю в календарь.

Через неделю посуда в кухонных шкафах стояла по-другому. Кастрюли оказались внизу, чашки наверху, бабушкина клеёнка исчезла.

— Алла, где клеёнка?

— Выбросила, она же вся в трещинах. Мариш, ну нельзя так за тряпки цепляться, это уже негигиенично.

— Она бабушкина была.

— Тем более. Купим новую, я видела в «Максидоме» красивые. Правда, у меня сейчас с деньгами не очень, я вся на карте сижу.

Свекровь звонила каждый вечер, ровно в восемь, после новостей.

— Мариночка, я тебя очень уважаю. Но, во-первых, мальчик учится. Во-вторых, ты женщина взрослая и понимаешь, что семья — это не отдельные квартиры, а общее дело. В-третьих, Аллочка и так натерпелась.

— Нина Петровна, у меня Соня спит в зале.

— В моё время в одной комнате по трое жили и выросли людьми.

Фольгу Марина нашла в среду, когда пришла с работы раньше. На подоконнике в кухне лежала звёздочка, аккуратно сложенная из обёртки от шоколадки, уголок к уголку.

Шоколад в доме никто не покупал больше месяца. Соня была в школе до трёх, Даня на занятиях, а Алла с утра уехала в Богородск и вернулась только к семи.

— Твоё? — спросила Марина у дочери.

— Нет. А что, теперь и за фольгу отчитываться?

— Просто спрашиваю.

Две недели прошли, потом кончился сентябрь. Про общежитие Алла больше не говорила.

Разговор пошёл по-другому.

— Мариш, ты только не кипятись. Данька у вас прописаться должен, иначе с колледжем проблемы.

— Не должен.

— Ну как это не должен, я узнавала.

— У кого?

— У людей, — сказала Алла и открыла холодильник. — Ой, а творог где? Я утром хотела сырники, а его нет.

— Творог я вчера купила.

— Значит, Данька съел, он растёт. Так что насчёт прописки?

— Нет.

— Ты вот сейчас грубо разговариваешь, а я тебя, между прочим, ни разу плохим словом не назвала.

Кладовку освободили без неё, пока она была на работе, в первую смену. Бабушкины банки вынесли на площадку, коробки с Сониными учебниками — туда же.

— Мам, они мои тетради выкинули, — сказала Соня.

— Не выкинули, они на площадке.

— Они на площадке под чужими сапогами.

Вечером Алла сидела на кухне и мешала чай, хотя сахар не клала.

— Комнату надо Даньке отдать насовсем. Он мальчик, ему учиться, чертежи, всё такое. А Сонечка в зале прекрасно спит, я вижу, она даже не жалуется.

— Она жалуется мне.

— Ну вот, значит, воспитание. У меня Данька никогда не ныл.

— Алла, вы уезжаете в воскресенье.

— Куда? — спросила Алла и впервые посмотрела прямо.

Про квартиру Марина узнала на лестнице, от соседки снизу, Валентины Егоровны, которая помнила ещё Тамару Ивановну.

— Марин, а сестра-то мужа твоего квартиру продала. В Богородске. Мне свояченица сказала, у неё там дочь живёт.

— Когда продала?

— Весной вроде. Ещё до того, как к вам заехала.

Марина поднялась к себе и села на табурет в прихожей, не разуваясь.

Разговор был вечером, при Олеге.

— Ты продала квартиру.

— Мариш, ну что ты как следователь. Продала. Она разваливалась, там трубы.

— Два девятьсот, — сказал Олег. — Она мне говорила. Я думал, ты знаешь.

— Ты думал.

— Мариш, ты не понимаешь, — сказала Алла быстро. — Я задаток внесла за квартиру в городе, триста тысяч, и они невозвратные, у них там условие такое. Мама добавила. Ну и мы же договорились, что эту продадим и разъедемся по-человечески.

— Кто договорился?

— Все. Олежка молчал, значит, согласен.

— Я не молчал, — сказал Олег. — Я сказал, что это не мой вопрос.

— Ты сказал «ну ладно». Я помню.

— Где два девятьсот? — спросила Марина.

— А ты знаешь, сколько на мне висело? Карта, две рассрочки, кухня. Закрыла всё, до копейки. На зубы осталось.

— Какие деньги добавила мама?

Алла помешала чай.

— Обычные. Отложенные.

— Те, что Дане на платное?

— Он же на бюджет прошёл. Зачем им лежать.

Монету Марина увидела на следующее утро, на ступеньке перед своей дверью. Старая, шершавая, шестьдесят первого года. Бабушка когда-то держала такую под наличником и говорила, что это «на дом».

При ремонте наличники снимали. Монеты там не было.

Скандал вышел ночью, из-за чашки.

— Это бабушкина, — сказала Марина, собирая осколки.

— Ой, подумаешь. У тебя вон целый сервиз.

— Ты взяла триста тысяч у своей матери и сказала ей, что я согласилась.

— Я сказала, что мы обсуждаем.

— Ты сказала «Марина согласна». Она мне сама повторила по телефону, слово в слово.

— Ну и что теперь, — Алла встала. — Что теперь-то? Мне где жить? Ты сидишь на бабкиной двушке, тебе всё с неба упало, а я двадцать лет…

— Вон из моего дома. Оба, прямо сейчас, я подожду у двери.

— Куда мы пойдём, Мариночка? У меня же теперь вообще ничего нет, я всё продала, потому что мне обещали.

Свекровь приехала в субботу, в пальто, хотя на улице стояло бабье лето.

— Я вас всех сейчас рассужу, — начала она. — Аллочка мне объяснила, что ты передумала.

— Я не передумывала. Я никогда не соглашалась.

— Ты хочешь сказать, что моя дочь лжёт?

В дверь позвонила Валентина Егоровна — за солью, как она сказала.

— Нина Петровна? А я вас помню, вы к Тамаре Ивановне заходили. Один раз, кажется, на Пасху.

— Я работала.

— Ну да. А Мариночка тут шесть лет ходила, а как летом стояк меняли, так по две канистры на четвёртый этаж таскала. Я в окно видела.

Свекровь молчала. Потом посмотрела на дочь.

— Аллочка, где мои триста тысяч?

— Мам, ну не при всех.

— Где деньги?

— Они в задатке. Их не вернут.

— Ты мне сказала, что берёшь на неделю.

— Мам.

— Ты мне сказала — на неделю, — повторила Нина Петровна. — И что Марина согласна. Два раза сказала.

Ключи Алла выложила на тумбочку сама, когда собирала сумку. Старый комплект, с биркой из синей изоленты, бабушкин.

— Откуда они у тебя?

— Мама дала.

— Я давала, — сказала свекровь. — Весной. Просила заходить и смотреть, всё ли у вас в порядке, пока вы на работе.

— Весной, — повторила Марина. — До того, как ты свою продала.

Алла застегнула сумку и ничего не ответила.

Олег вынес вещи на площадку сам. Коробку с чайником поставил сверху.

— Олежка, ты что делаешь? Ты сестру родную…

— Я плитку тут клал, — сказал Олег. — Своими руками. Хватит.

Продавец ждать не стал, задаток не вернули. Комнату Алла сняла на Гагарина, у рынка, и вышла на смены в чужой салон. Ключи от дачи мать отдала сыну, а трубку дочери брала не всегда.

Даня остался — Марина сама предложила, до общежития, и правила были её. Соня вернулась в свою комнату и первым делом расставила учебники.

Двадцатого числа Марина внесла платёж по кредиту и впервые за полгода не стала пересчитывать остаток. Монету шестьдесят первого года она сунула под наличник входной двери, туда же, куда её клала бабушка.