— Ой, начинается драма! — тут же оскорбленно фыркает мать. — Вечно ты все перекрутишь. Я тебе добра желаю, неблагодарная…
— Хватит, — отрезает Лика, и в этой точке обрыва отрезается что-то еще, тонкое и звенящее, что связывало ее с детским ощущением «надо быть хорошей девочкой». — Разговор окончен.
Ноги в прихожей, казалось, прилипают к полу — как будто прошлогодняя грязь въелась намертво в линолеум, сколько его ни драй.
Кажется, что невозможно сделать и шага, чтобы убежать куда-то, скрыться подальше от маминых глаз и уже там выдохнуть спокойно, снова и снова напомнив себе: ты уже большая.
Бояться нечего. Спорить можно. И, в конце концов, уже сколько с мамой не живешь, а значит – она не имеет права лезть в твою жизнь со своим мнением…
Но мама все равно лезла.
Прямо сейчас стояла посреди коридора съемной «трешки», которую Лика делила еще с тремя людьми и, даже не стесняясь возможных случайных зрителей, насаждала дочери то самое мнение – свое, единственно правильное, должное стать ключевым ориентиром и маяком в окружающем мраке.
— Я просто считаю, Лика, что в нынешние времена разбрасываться деньгами — это верх легкомыслия, — голос ее звенит на той самой ноте, от которой у Лики немедленно закладывает уши. — Вы с Олегом молодые, вам еще на первый взнос по ипотеке копить и копить, а вы устраиваете пир во время чумы.
Ресторан, фотограф, платье… Зачем пыль в глаза пускать? Перед кем вы красуетесь?
Лика пытается снова себе напомнить, что ей есть что сказать по этому поводу. Собирается с мыслями, набирает воздуха в грудь.
— Мам, мы с Олегом сами зарабатываем, — на выдохе произносит она. – И сами будем решать, куда нам тратить свои деньги.
На кухне за ее спиной гремит чашками Катя — та самая Катя, которая два года назад расписывалась в ЗАГСе в заношенных «левайсах» и кедах, а теперь с философским видом заваривает растворимый кофе.
И которая ни разу не назвала мечту подруги об идеальной свадьбы глупой или недостойной.
Мама, помнится, так бесилась, когда Лика сдружилась с Катей и начала доверять ей все свои секреты.
А чего она хотела с такими методами «воспитания»?
— Это наши деньги. Мы их отложили. Мы хотим этот день для себя, понимаешь? Для себя!
— Для себя можно и вдвоем расписаться, тихо, по-человечески, — не слышит или делает вид мама. — А на те суммы, что вы собираетесь спустить за один вечер на чужих людей, можно было… знаешь что?
Лучше бы мне эти деньги отдала. Я бы хоть на ремонт отложила, в ванной у меня третий год трубы текут, между прочим.
Ты о матери подумай, а не о фотосессиях своих.
Внутри у Лики всё обрывается. Сначала — ледяной волной, а следом — горячим, удушливым бешенством, которое подкатывает к самому горлу.
«Лучше бы мне эти деньги отдала». Не в кредит, не в долг — мама их просто забрала бы, потому что ей нужнее, потому что трубы, потому что она лучше знает, как распоряжаться чужой жизнью.
Катя ставит на стол кружку, осторожно задевая локтем косяк, и молча выходит в коридор.
В ее глазах — смесь сочувствия и фирменного цинизма человека, который давно прошел все стадии семейного абсурда.
Лика ловит этот взгляд и, чувствуя молчаливую поддержку, ведет спор с мамой уже более уверенно.
— Мам, — голос звучит тихо, но так тяжело, что женщина замолкает и девушка наконец-то получает возможность говорить все, что лежит на душе. — Ты сейчас серьезно?
То есть ты приходишь не за меня порадоваться, и даже не для того, чтобы свадьбу обсудить.
Ты просто хочешь прибрать к рукам то, что мы с Олегом заработали горбом?
— Ой, начинается драма! — тут же оскорбленно фыркает мать. — Вечно ты все перекрутишь. Я тебе добра желаю, неблагодарная…
— Хватит, — отрезает Лика, и в этой точке обрыва отрезается что-то еще, тонкое и звенящее, что связывало ее с детским ощущением «надо быть хорошей девочкой». — Разговор окончен.
Свадьба будет такой, какой мы ее хотим. И ни копейки из наших денег ты не получишь.
Она буквально выталкивает мать за порог и закрывает за ней дверь съемной квартиры. Руки крупно дрожат.
Катя прислоняется спиной к дверному косяку, скрещивает руки на груди и делает медленный глоток из своей кружки.
На ней сегодня растянутая домашняя футболка, волосы забраны небрежным крабиком, но во взгляде читается абсолютное, железобетонное спокойствие ветерана семейных битв.
— Ну что, классика жанра? — тихо усмехается Катя, впрочем, без единой нотки насмешки. — Святая материнская забота, плавно переходящая в экспроприацию личного бюджета. Знакомо до зубовного скрежета.
Лика шумно выдыхает, чувствуя, как к глазам подступают горячие, злые слезы обиды. Она проходит на кухню, заваривает себе чай и делится сокровенным.
— Самое паршивое, Кать, что я ведь почти поверила, будто она просто за свадебный бюджет переживает, — Лика обхватывает лицо ладонями, пытаясь остудить горящие щеки. — Переживает, что мы в долги влезем, что молодые и глупые…
А оказывается, это банальный дележ пирога, к которому она вообще не имеет никакого отношения. Как будто я ей обязана по гроб жизни за то, что родилась и выросла.
— Ну, моя в свое время вообще предлагала свадьбу отменить, а деньги, на путешествие отложенные, отдать ее брату на расширение гаража, — философски пожимает плечами Катя, делая еще глоток. — И это при том, что мы с моим Андреем снимаем комнату здесь, с вами, когда у ее брата есть пустая квартира, которую он нам в свое время даже сдать не согласился.
Так что твоя еще лайтово мозги компостирует. Ты главное вот что пойми: у них в голове четкая установка, что твои деньги — это просто недополученные их деньги.
Пока ты не сепарируешься резко и жестко, они так и будут пытаться залезть к тебе в карман под соусом морали.
Лика поднимает голову, глядя на подругу мутным от слез взглядом. В груди еще бушует остаточный адреналин, но злость уже начинает сменяться какой-то пустой, звенящей легкостью.
Словно с плеч свалился тяжелый мешок, который она тащила всю жизнь просто по привычке.
— Знаешь, — тихо произносит Лика, вытирая щеку тыльной стороной ладони, — а пусть они идут лесом. И трубы ее, и нравоучения.
Мы с Олегом снимем этот ресторан. И платье будет именно таким, каким я хочу.
Катя улыбается — тепло, по-настоящему, и протягивает ей вторую чашку.
— Вот это правильный настрой. А если мама будет сильно бубнить — отправь ее ко мне.
Я ей быстро популярно объясню, почему люди имеют право жениться хоть в джинсах, хоть в коронах, и при этом никому ничего не должны.
Свадьба, отгремевшая через месяц после этого разговора, осталась в памяти счастливым, ярким пятном: и то самое платье, которое мама до сих пор попрекает в телефонных разговорах («висит мертвым грузом, а могла бы мультиварка или микроволновка…»), и тот потрясающий вечер.
Мама, кстати, тогда удивительным образом сдала назад, извинилась — мол, была не права, перенервничала, не надо было лезть.
Худо-бедно они вошли в мирное русло. И находились в нем до сих пор, хотя Лика подозревает, что, возможно, это ненадолго.
Мол, даже тот факт, что мама продержалась аж два месяца после их бракосочетания вовсе не означает, что в будущем она ничего эдакого не вытворит…
Но пока все хорошо – Лика сидит в кофейне, где договорилась встретиться с подругами, крутит в руках стаканчик с рафом и наслаждается отдыхом после рабочей недели.
Дверь кофейни отворяется, впуская порыв сырого ветра. Звенит колокольчик на двери.
В проеме появляется Марина — вторая сожительница по их съемной квартире, с которой они после Ликиного переезда к Олегу виделись реже, но все равно тепло общались.
Марина падает на стул напротив, не снимая плаща, и Лика сразу замечает красные, опухшие от слез глаза и подрагивающий подбородок. Сердце делает неприятный кувырок.
— Марин, ты чего? — Лика подается вперед, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Что случилось? На работе проблемы? Кто-то заболел?
Марина судорожно выдыхает, шмыгает носом и достает из сумки измятую салфетку.
— Я беременна, — выдыхает она шепотом, и на глазах снова набухают слезы.
Лика на секунду замирает, ошеломленная контрастом между испуганным лицом подруги и самим известием. В голове проносится: «Беременна — это же прекрасно!».
Рядом за столиком тихо позвякивают чашками, а у Лики в груди смешивается облегчение и недоумение.
— Марин, погоди, — Лика переглядывается с подошедшей из уборной Катей, которая как раз возвращается к столу. — Ты чего ревешь-то? Ребенок — это же здорово!
Или… твой испугался и в кусты? Отказался?
Катя молча опускается на соседний стул, мгновенно считывая обстановку, и бросает на Марину цепкий, оценивающий взгляд человека, которого трудно удивить драмами.
— Нет! — Марина всплескивает руками, и салфетка окончательно рвется в ее пальцах. — В том-то и дело, что нет! Паша обрадовался.
Сказал сразу: рожаем, я беру ответственность, женюсь, давай подавать заявление пораньше, пока живот не стал заметен.
Я сама хочу, чтобы малыш родился в полноценной семье, чтобы у него были нормальные мама и папа… но…
Она снова закрывает лицо руками, и плечи ее начинают мелко дрожать.
— Но что, Марин? — мягко спрашивает Лика, чувствуя, как к горлу подступает странный, колючий ком. — Вы же оба работаете. Паша зарабатывает нормально. В чем проблема-то?
— В деньгах, Лик! — поднимает на нее заплаканные глаза Марина. Голос срывается на отчаянный писк. — Все деньги теперь уйдут на ребенка.
Анализы, врачи, кроватка, коляска, подгузники… Цены в видели? А нам еще за съем платить!
Она обводит взглядом кофейню, и в этом взгляде столько безысходности, что Лике становится физически больно.
— Получается, все планы на свадьбу — под хвост, — всхлипывает Марина. — Я же так хотела, как у тебя! Чтобы белое платье, настоящее, пышное, чтобы фотограф, чтобы красивый ресторан, гости, первый танец, торт…
А теперь? Теперь придется расписываться впопыхах, в старом сарафане, в пустом ЗАГСе, как Катя тогда в джинсах…
Или вообще просто штамп поставить и сидеть дома с токсикозом. Какая тут свадьба…
Лика замирает. Внутри нее звонко и неприятно сталкиваются две реальности. С одной стороны — искренняя жалость к подруге, которая хоронит свою девичью мечту о празднике под грузом суровой финансовой прозы жизни.
С другой стороны — где-то на задворках сознания ехидно всплывает недавний мамин голос: «Зачем пыль в глаза пускать? На те деньги можно было…».
Катя рядом с ней медленно делает вдох, ее лицо на секунду каменеет, а затем уголки губ кричатся в знакомой ироничной усмешке.
Но в этот раз в ее глазах нет прежнего легкого цинизма — только тяжелая, прожитая правда.
— Эй, полегче на поворотах насчет «как Катя в джинсах», — тихо, но твердо произносит Катя, хотя смотрит не с упреком, а с горьковатой теплотой. — Мои джинсы были отличными, между прочим.
Марина смущенно шмыгает носом, понимая, что сболтнула лишнего, но остановиться уже не может.
Она смотрит на Лику с такой обидой на несправедливость мира, что та чувствует себя почти виноватой за то, что ее собственный праздник состоялся.
— Лик, тебе легко говорить, — шепчет Марина, опуская взгляд на свой стакан. — Вы с Олегом отгуляли на широкую ногу.
А я буду сидеть дома с животом, смотреть на чужие фотографии в соцсетях и понимать, что у меня украли этот день. Что я даже невестой себя толком не почувствую.
Лика чувствует, как внутри закипает сложный коктейль из сочувствия, протеста и странного чувства неловкости. Она вспоминает свои сборы, свое платье, за которое ее пилила мать, и то, как сильно она хотела этот день.
И теперь она смотрит на плачущую подругу, понимая: легких ответов здесь не будет.
– Если ты брал в долг, то почему я должна расплачиваться своим имуществом? – спросила Елена