Людмила ещё на лестничной площадке услышала, что в её квартире кто-то громко считает. Детский голос старательно тянул: «Тридцать восемь, тридцать девять, сорок», потом сбивался и начинал заново. Она решила, что звук идёт от соседей, у которых вечно ремонт и вечно гости, но ключ повернулся в замке, и счёт стал только громче.
— Мам, у нас кто-то есть, — растерянно сказал Тёма и шагнул ей за спину, хотя в десять лет уже стеснялся так делать.
В прихожей стояли огромные мужские ботинки сорок пятого размера, а у Андрея был сорок второй. Рядом лежал детский самокат с наклейками, под вешалкой громоздились две клетчатые сумки, с какими раньше челноки за товаром ездили. Из кухни пахло жареным луком и ванилью одновременно, и это сочетание почему-то напугало Людмилу больше всего.
— Андрей, — позвала она, не разуваясь.
Муж вышел из кухни боком и остановился в дверях, как будто надеялся, что в полутёмном коридоре его не заметят.
— Люд, ты только с порога не начинай, — сразу попросил он. — Я сейчас всё объясню.
— А я ничего не начинаю, — ответила Людмила. — Я пока просто спрашиваю, кто у нас в квартире считает до сорока.
— Это Мишка, — выглянула из-за его плеча Вера, двоюродная сестра мужа. — Людочка, привет. Он со мной прятки отрабатывает, в школе мальчишки до ста считают, а он дальше сорока путается. Ой, Тёмочка, какой ты большой стал, я тебя последний раз на семидесятилетии у тёти Нины видела, ты мне по пояс был.
Тёма вежливо поздоровался и посмотрел на мать, ожидая подсказки, как себя вести. Людмила и сама не знала.
— Вера, — только и смогла выговорить она. — А вы какими судьбами?
— Ой, долгая история, — махнула рукой родственница. — Вы проходите, мойте руки, я сырники нажарила, пока горячие. Коля, выключи сковородку, Люда с Тёмой приехали.
Из кухни донёсся басовитый голос Николая, который приветствовал хозяйку так радушно, будто это она к нему в гости пожаловала. Людмила молча прошла в спальню, Андрей потянулся следом и аккуратно прикрыл за собой дверь.
— Ты когда узнал? — спросила она, не повышая голоса.
— В четверг Вера позвонила, — признался муж.
— В четверг, — повторила Людмила. — Мы с тобой в пятницу по телефону разговаривали, в субботу разговаривали, сегодня утром ты звонил узнать, на какую электричку я сяду. И ни слова.
— Потому что ты бы сразу нашла причину отказать, — не стал выкручиваться Андрей. — Сказала бы, что у нас тесно, что Тёме нужно уроки делать, что у тебя квартальный отчёт.
— У меня действительно квартальный отчёт.
— Он у тебя всегда, — вздохнул муж. — Люд, у них беда. Их с ребёнком на улицу выставили, им в пятницу просто некуда было идти.
— И ты решил, что раз меня дома нет, то и спрашивать не обязательно?
— Я решил, что пока ты у мамы, они хоть пару дней нормально поживут, а потом мы вместе что-нибудь придумаем.
— Мы вместе, — усмехнулась Людмила. — Ты придумал, а я узнаю по чужим ботинкам.
Она три дня провела у матери в Дзержинске, возила её по врачам, разбирала антресоли, выслушивала жалобы на соседку снизу и всю дорогу в электричке мечтала только об одном: вернуться в свою тихую квартиру, где всё лежит на своих местах. Двадцать лет она работала главным бухгалтером в управляющей компании, целыми днями разговаривала с жильцами, подрядчиками и налоговой, и дом был единственным местом, где никто ничего от неё не хотел. А теперь в этом доме жарили сырники чужие люди.
За столом Вера рассказывала их историю, а Николай кивал и подкладывал Мишке сырники. История оказалась короткой и обидной, какие обычно случаются с людьми, привыкшими верить на слово.
— Мы же дом в Семёнове ещё в июле продали, — объясняла Вера. — Квартиру взяли в ипотеку в новостройке, ключи обещали к сентябрю, потом перенесли на двадцатое октября. А Лизка в политех поступила, Коле место на заводе предложили, Мишке в первый класс идти. Ну не жить же нам на два города. Решили снять квартиру на пару месяцев.
— Нашли по объявлению, — вставил Николай. — Двушка, от вас через две остановки. Хозяин приятный такой, Артур, всё показал, договор дал подписать.
— Мы ему сразу за три месяца перевели и залог, — продолжала Вера. — Сто двадцать тысяч. А в четверг приходит женщина со своими ключами и говорит: это моя квартира, я её Артуру сдавала, он три месяца не платит и трубку не берёт. Оказалось, он её сам снимал, а нам пересдал и пропал.
— И что, она вас выгнала? — не поверил Тёма.
— Не выгнала, — вздохнула Вера. — Она сама растерялась, но ей эту квартиру продавать, покупатели ждут. Дала нам три дня. А куда за три дня? Всё, что на примете было, опять деньги вперёд просят, а у нас все деньги в первом взносе.
Николай ходил в полицию, и участковый, спокойный немолодой мужчина, сразу честно сказал, что заявление о мошенничестве примут, но деньги вернуть можно будет только через суд, и то если этого Артура найдут.
— В общем, Андрюша сказал: приезжайте, — закончила Вера и виновато посмотрела на Людмилу. — Люд, мы на месяц, не больше. Мы тихонько, честное слово. Коля с утра на заводе, я Мишку в школу, а она у нас почти рядом с вами оказалась.
— Живите, конечно, — сказала Людмила тем голосом, каким на работе говорила подрядчикам, что документы примут к рассмотрению.
Мишка всё это время сидел рядом с матерью и ел сырник так медленно, будто боялся, что его сейчас отберут. Вечером, когда Людмила несла Тёме чистое полотенце, она услышала из зала его шёпот:
— Мам, а тётя Люда нас не выгонит? Нас уже один раз выгнали.
— Не выгонит, — так же шёпотом ответила Вера. — Тётя Люда хорошая, она просто с дороги устала.
Людмила постояла в коридоре с полотенцем и тихо ушла обратно. Хорошей она себя в эту минуту совсем не чувствовала.
Спать разложились так: Вера с Николаем в зале на диване, а Мишке Тёма сам предложил раскладушку у себя в комнате.
— Он не храпит? — строго уточнил сын у Веры.
— Он разговаривает, — честно предупредила та. — Иногда стихи читает.
— Тогда ладно, стихи можно, — разрешил Тёма, и Людмила впервые за вечер чуть не рассмеялась.
Мать позвонила Людмиле на работу в понедельник и выслушала новости с таким интересом, будто ей пересказывали сериал.
— Люда, ты что, совсем? — возмутилась она. — Родню мужа на месяц пустила? Они у тебя до весны просидят, вот увидишь. Сначала на месяц, потом ключи перенесут, потом мебель не привезут. Я таких историй сто штук знаю.
— Мам, это не я пустила, это Андрей.
— А ты что, не хозяйка? Сказала бы, что у тебя ребёнок и работа.
— Мам, у них тоже ребёнок и работа, — ответила Людмила и сама удивилась, что защищает Веру.
Но защищала она её только на словах. Людмила вообще не любила гостей, даже тех, кого сама звала на день рождения, и всегда с облегчением закрывала за ними дверь. Она не любила, когда трогают её вещи, когда кто-то хозяйничает у неё на кухне, когда по утрам в ванную очередь. Андрей это знал, и за восемнадцать лет брака у них не ночевал никто, кроме её матери, да и та ненадолго.
А ещё не давала покоя одна фраза, которую Вера обронила за ужином.
— Лизка у нас в общежитии живёт, — рассказывала она тогда между делом. — Представляешь, Люд, через дорогу от той детской больницы, куда мы с ней маленькой приезжали. Я ей говорю: ты тут уже была, просто не помнишь.
Людмила тогда кивнула и перевела разговор на ипотеку. А ночью долго лежала без сна, слушала, как в зале скрипит диван и Николай вполголоса обсуждает с женой, во сколько ему выходить, и вспоминала ту осень во всех подробностях, будто это было на прошлой неделе.
Шестнадцать лет назад Андрей уехал в командировку в Самару на две недели, а Людмила впервые затеяла ремонт в ванной. Мастер по трубам обещал прийти то ли в воскресенье, то ли в понедельник, по телефону отвечал уклончиво, и она все выходные просидела дома, не решаясь выйти даже в магазин. В субботу позвонила Вера.
— Люд, выручай, — попросила она. — Лизку на обследование в областную детскую направили, в понедельник к восьми утра. Можно мы у тебя две ночи переночуем? Мы тихонько, хоть на полу.
Людмила объяснила, что Андрея нет, в ванной всё разворочено, воду перекрыли, мастер вот-вот придёт, и принимать гостей с годовалым ребёнком ей сейчас просто некуда. Всё это было правдой, и отказывала она очень вежливо.
— Ну хорошо, — не стала настаивать Вера. — А встретить нас можешь? Поезд в девять вечера приходит, я ваш город совсем не знаю. Покажешь, на какой автобус сесть, и всё.
— Вер, я не могу из дома выйти, — ответила Людмила. — Мастер может в любую минуту прийти, он и так третий раз переносит. Ты на вокзале спроси, там подскажут.
Мастер пришёл во вторник. А всё воскресенье Людмила оттирала кафель в ванной, чтобы перед ним не было стыдно, и вечером легла спать с чувством, что день прошёл не зря.
Что было с Верой, она узнала через месяц от свекрови, которая рассказала это за столом между делом и ничего особенного в этой истории не увидела. Вера с Лизой просидели на вокзале до двух ночи, потому что в вокзальной гостинице не было мест, а у Лизы поднялась температура. Потом какая-то женщина из буфета позвонила знакомой, и та за деньги пустила их переночевать в комнату в общежитии.
— Ну, Верка у нас боевая, не пропадёт, — заключила тогда свекровь, а Людмила сделала вид, что очень занята салатом.
С тех пор Вера ни разу об этом не заговорила. На юбилеях и похоронах они здоровались, обнимались, обсуждали детей и цены на огурцы. Людмила сначала ждала упрёка, потом решила, что Вера не обиделась, а потом и вовсе забыла. Как оказалось, не забыла, а убрала подальше, как квитанции за прошлые годы, которые и выбросить нельзя, и доставать незачем.
Через неделю Людмила поймала себя на том, что открывает дверцу кухонного шкафа над раковиной уже третий раз подряд, просто чтобы послушать, как мягко она закрывается. Эта дверца четыре года висела на одной петле, и все четыре года её нужно было придерживать рукой, иначе она норовила съехать вниз.
— Андрей, ты починил? — не поверила она.
— Это Коля, — неохотно признался муж. — Он в строительный сбегал, петлю купил за сто сорок рублей. Двадцать минут, говорит, работы.
— Четыре года, — сказала Людмила. — Четыре года ты мне обещал сделать это в выходные.
— Ну я же не отказывался, — обиделся Андрей. — Я просто всё время не успевал.
Николай вообще оказался человеком, который не мог спокойно находиться рядом со сломанной вещью. За неделю он перебрал смеситель в ванной, который Людмила давно привыкла открывать с хитрым поворотом влево, подтянул ручку на балконной двери и повесил Тёме полку, которая с весны стояла за шкафом в коробке.
— Николай, ну зачем вы, — неловко говорила Людмила. — Вы же с работы уставший приходите.
— А мне так отдыхается, — спокойно объяснял он. — Я когда без дела сижу, у меня голова начинает болеть. Вера говорит, это у меня характер такой вредный.
Вера тем временем взяла на себя всё, до чего у Людмилы не доходили руки. Мишкина школа оказалась через дорогу от Тёминой, и Вера по пути забирала обоих, кормила обедом и садилась с ними за уроки. Тёма, который каждый вечер со слезами и хлопаньем дверей сражался с матерью за математику, вдруг начал сам садиться за тетрадь.
— Мам, а тётя Вера говорит, что дроби — это как пиццу на всех делить, — радостно сообщил он однажды вечером. — А ты говоришь, что это программа четвёртого класса и я обязан понимать.
— Я так не говорю, — возмутилась Людмила.
— Говоришь, — подтвердил Андрей, не отрываясь от телефона. — Каждый вечер. Я даже наизусть выучил.
А ещё Тёма начал есть гречку. Людмила десять лет уговаривала его съесть хоть ложку, варила её с маслом, с сыром, с котлетами, а сын упорно отодвигал тарелку и просил макароны. У Веры он съел две порции гречки с грибами и попросил добавки.
— Ты её чем-то поливаешь? — ревниво спросила Людмила.
— Да ничем, — удивилась Вера. — Мишка ест, вот и он ест. Мальчишки же, им вдвоём всё вкуснее. Мой Мишка дома тоже ничего не ел, пока Лизка с нами жила, а как она уехала, только за Колей и повторяет.
Мишка, кстати, перестал спрашивать, не выгонят ли их. Он ходил за Тёмой хвостом, носил за ним рюкзак, как оруженосец, и называл его исключительно полным именем.
— Артём, а можно я твой фломастер возьму?
— Бери, — важно разрешал Тёма. — Только зелёный не трогай, он у меня один.
Людмила слушала всё это из коридора, и ей было одновременно смешно и обидно. Её сын за десять лет ни разу не поделился с ней зелёным фломастером.
В четверг Людмила задержалась на работе до восьми, потому что главный инженер опять перепутал акты. Домой она шла с тяжёлой головой и привычно прикидывала: Тёма наверняка сидит над недоделанными уроками, в холодильнике пусто, Андрей купил пельменей и считает это ужином.
Дома было тихо и пахло тушёной капустой. На плите стояла кастрюля, укутанная полотенцем, Тёма уже спал, уроки лежали в рюкзаке проверенные, а на сушилке висело её бельё, которое она утром забыла вытащить из машинки.
— Вера с Колей Мишку в кино повели, — сообщил Андрей. — Сказали до десяти их не ждать. Ты ешь, там ещё голубцы на сковородке.
Людмила поела, помыла одну свою тарелку и сорок минут пролежала в ванне с книжкой, чего не позволяла себе, наверное, лет пять. Лежала и думала, что жизнь, в общем, неплохая штука, если вечером не нужно ничего решать. А потом в голову пришла мысль, за которую ей сразу стало стыдно.
«Хорошо бы им ключи дали не к двадцатому октября, а хотя бы к Новому году», — подумала она и даже села в воде.
Получалось, что шестнадцать лет назад она не пустила Веру на две ночи с больным ребёнком, а теперь пользуется её заботой и прикидывает, как бы растянуть это подольше. Людмила вспомнила, как в первый вечер говорила Андрею про квартальный отчёт, и ей захотелось уйти под воду с головой.
Но стыд продержался недолго, а на смену ему пришло раздражение, причём тоже на саму себя. Она ведь хозяйка, а живёт как в гостях. В ванную по утрам очередь, на кухне всегда кто-то есть, её любимая чашка переехала на другую полку, в сушилке висят чужие рубашки, а по вечерам уже нельзя сесть в тишине со своим кроссвордом, потому что Вера обязательно подсядет и начнёт рассказывать про Лизкиного преподавателя по химии. И Андрей, который раньше вечерами молча лежал перед телевизором, вдруг ожил, до ночи обсуждает с Николаем зимнюю резину и ездит с ним в гараж.
В субботу они вдвоём поехали в «Ленту» за продуктами, и в машине Людмила не выдержала.
— Тебе хорошо, да? — спросила она мужа. — Коля полки вешает, Вера кормит, ребёнок сам уроки делает. Ты вообще доволен.
— А тебе плохо? — осторожно уточнил Андрей.
— В том-то и дело, что мне хорошо, — призналась Людмила. — И мне от этого противно. Я их пускать не хотела, а теперь сижу у них на шее и радуюсь.
— Люд, это они у нас сидят, если что.
— Вот именно, — вздохнула она. — А ощущение такое, что наоборот.
Андрей долго молчал, а на светофоре вдруг сказал:
— Знаешь, я тебе тогда ничего не сказал про четверг не только потому, что ты бы отказала. Я просто боялся, что ты откажешь второй раз, и мне потом с этим жить.
— Что значит второй раз? — не поняла Людмила.
Но сзади загудели, Андрей поехал, и разговор так и повис между ними, как та дверца на одной петле, которую теперь некому было держать.
В субботу вечером Людмиле понадобились документы для налогового вычета за Тёмины брекеты, на подачу оставалась пара дней. Все квитанции она всегда хранила в синей папке, а папка всегда лежала в шкафу в коридоре, на второй полке, под коробкой с ёлочными игрушками. Всегда, сколько они жили в этой квартире.
Папки на месте не было. Не было и коробки с игрушками. Вместо них на полке стояли четыре одинаковые коробки из-под обуви с аккуратными подписями маркером: «Зарядки и провода», «Лампочки и батарейки», «Инструкции», «Бумаги Люды».
— Вера, — позвала Людмила из коридора.
— Я тут, — выглянула из кухни родственница. — Ой, ты шкаф увидела? Я вчера немножко разобрала, там всё сыпалось, Коля свою рулетку полдня найти не мог.
— А где моя синяя папка?
— В коробке с твоим именем, — улыбнулась Вера. — Я всё сложила, ничего не выкидывала.
Людмила открыла коробку. Папка лежала там, но квитанции из неё Вера зачем-то переложила в отдельный файл, а файл, видимо, по ошибке сунула в коробку с инструкциями, между гарантийным талоном на пылесос и описанием стиральной машины. Людмила искала его десять минут, и за эти десять минут в ней поднялось всё, что копилось с того вечера, когда в прихожей стояли чужие ботинки.
— Кто тебя просил в моём шкафу рыться? — закричала она так, что сама себя не узнала. — Я в собственном доме ничего найти не могу. Я прихожу домой, а у меня всё чужое: чужие рубашки, чужие коробки, чужой порядок. У меня эта папка шестнадцать лет на одном месте лежала, и никто её не трогал.
В коридоре сразу стало тихо. У двери в детскую стояли Тёма и Мишка с одним самокатом на двоих, они собирались во двор. Мишка тут же спрятался Тёме за спину. Тёма молчал и даже не пытался сделать вид, что ничего не слышал.
— Мам, ты чего? — очень тихо спросил он наконец.
Людмила замолчала. Она стояла посреди коридора с файлом квитанций и понимала, что кричала на Веру при детях из-за папки, которую уже нашла.
Вера не заплакала и не стала оправдываться. Она кивнула мальчишкам, чтобы шли одеваться, забрала у Людмилы коробку и поставила её обратно на полку.
— Люд, ты не на меня кричишь, — спокойно сказала она. — Ты просто устала. Тебе в собственной квартире деться некуда: на кухне я, в ванной Коля бреется, у Тёмы Мишка на раскладушке, в зале мы. Ты даже с Андреем поругаться по-человечески не можешь, потому что за стенкой люди. Я бы на твоём месте ещё в первый вечер заорала.
— Вер, я не хотела, — начала Людмила.
— Хотела, — улыбнулась та. — И правильно хотела. Я тебе шкаф без спросу перерыла, ты на меня покричала, вот мы и квиты. Коробки обратно разбирать не буду, извини, мне так спокойнее. А папку свою клади куда хочешь, я её больше пальцем не трону.
Она ушла одевать Мишку, а Людмила взяла ключи и просидела во дворе в машине почти час. Андрей не звонил, и она была ему за это благодарна.
Ночью Людмила опять не могла уснуть. Пролежала до половины второго, потом тихо встала и пошла на кухню, надеясь посидеть хотя бы полчаса одной. Но на кухне горел свет, и за столом сидела Вера с тетрадкой в клеточку.
— Не спится? — спросила Вера так, будто они договорились тут встретиться. — А я список пишу, что в новую квартиру покупать. Коля говорит, сначала кровати и холодильник, а я говорю, сначала стиральную машину, потому что Мишкины штаны я руками стирать не нанималась.
Людмила села напротив. Она не знала, как начать этот разговор, и поэтому начала сразу с главного.
— Вер, я тебе хотела сказать про ту осень, когда ты с Лизой на обследование приезжала.
— Господи, — удивилась Вера. — Ты это до сих пор помнишь? Я думала, ты давно забыла.
— Я помню, — сказала Людмила. — Мастер тогда пришёл только во вторник. А я всё воскресенье кафель тёрла, чтобы перед ним стыдно не было. Перед мастером, понимаешь? А тебя с ребёнком на вокзале оставила.
Вера отложила ручку и какое-то время молчала, а потом вдруг засмеялась, негромко, чтобы никого не разбудить.
— Люд, ну было обидно, — призналась она. — Дня три. Я даже тёте Нине пожаловалась, каюсь, она тебе, наверное, и рассказала. А потом Лизка неделю температурила, её в больнице оставили, я с ней там на стуле ночевала, и обижаться мне стало просто некогда. Когда у тебя ребёнок горячий, ты про кафель у родственников не думаешь.
— А я думала, — сказала Людмила и расплакалась, впервые за много лет при ком-то, кроме самой себя.
Вера вскочила и начала хлопать дверцами в поисках салфеток, но так их и не нашла.
— Я ваши салфетки куда-то переложила, сама теперь не помню куда, — растерянно сказала она и сунула Людмиле кухонное полотенце. — На, держи, оно чистое, я его вчера гладила.
Людмила уткнулась в полотенце и засмеялась вместе с ней. Какое-то время они так и сидели: одна плакала и смеялась в полотенце, другая смеялась и гладила её по плечу.
— А знаешь, что смешно? — вспомнила Вера. — Мне тогда на вокзале какая-то бабушка свою куртку дала, чтобы Лизку на лавке укрыть. Я даже имени её не спросила. Всю жизнь потом вспоминаю.
— Вот видишь, — всхлипнула Людмила. — Чужая бабушка куртку дала, а я даже на вокзал не приехала.
— Ну хватит, — строго сказала Вера. — Мы у тебя уже третью неделю живём, и ты нас кормишь.
— Это ты нас кормишь.
— Значит, опять квиты, — развела руками Вера и вдруг посерьёзнела. — И ещё, Люд. Андрюша мне тогда из Самары звонил, извинялся за тебя. Долго извинялся, я даже устала его успокаивать. Он тебе разве не говорил?
Андрей ей не говорил ни тогда, ни потом. И теперь Людмила поняла, что он имел в виду в машине, когда сказал про второй раз, и почему в тот четверг так быстро ответил Вере «приезжайте». Он шестнадцать лет помнил эту историю молча, чтобы не расстраивать жену.
— Не говорил, — ответила она. — Он у меня вообще много чего не говорит.
— Хороший он у тебя, — сказала Вера. — Только полки вешать не умеет.
И они опять засмеялись, так что из зала сонно поинтересовался Николай, не случилось ли чего, и Вера ответила ему, что всё нормально, это они с Людой квитанции ищут.
Ключи Вере с Николаем выдали девятнадцатого октября, на день раньше обещанного.
— Застройщик, видно, нас пожалел, — радовалась Вера по телефону. — Или испугался, что мы у вас навсегда останемся.
Переезжали в субботу. Андрей с Николаем с утра грузили в машину клетчатые сумки, Вера упаковывала Мишкины вещи и в сотый раз проверяла, не забыли ли чего. Мишка ходил за Тёмой хвостом и спрашивал, можно ли ему приезжать в гости по воскресеньям.
— Можно, — отвечал Тёма и выразительно поглядывал на мать.
Людмила суетилась, собирала им в дорогу контейнеры с едой, которые Вера отказывалась брать, и чувствовала себя неловко, как на перроне, когда поезд ещё стоит, а все слова уже сказаны.
— Люд, спасибо тебе, — обняла её Вера в прихожей. — Ты даже не представляешь, как ты нас выручила.
— Это не я, это Андрей, — возразила Людмила.
— Андрей нас пустил, а ты нас терпела, — засмеялась Вера. — Это две разные работы, и вторая сложнее.
Дверь за ними закрылась, и в квартире стало так тихо, как Людмила мечтала весь этот месяц. Можно было сесть на кухне с кроссвордом, лечь в ванну, переложить синюю папку обратно под ёлочные игрушки. Она села на кухне и минут через десять поняла, что не может здесь сидеть.
Тёма заперся у себя, и сначала она решила, что он делает уроки. Потом услышала, что сын плачет, и зашла. Раскладушка была сложена и стояла у стены, а на Тёминой подушке лежал рисунок: два мальчика на одном самокате и подпись печатными буквами «Артём и Миша братья».
— Мам, ну почему им надо было сразу уезжать, — всхлипывал сын. — Они же нам совсем не мешали.
— Мне мешали, — честно сказала Людмила и села рядом. — А теперь мне без них тоже плохо. Так бывает, Тём.
Вечером Андрей полез в морозилку за пельменями и позвал её. Морозилка была забита доверху. Котлеты, голубцы, фарш, блинчики с мясом, сырники в пакетах, и на каждом контейнере Вериным почерком было написано, что это такое и когда: «Котлеты, Тёме на среду», «Голубцы, разогревать под крышкой», «Сырники, Люде на выходные, ни с кем не делиться».
— Когда она успела? — не поняла Людмила.
— По ночам, наверное, — предположил Андрей. — Она же почти не спала. И ещё Коля мне пятнадцать тысяч перевёл, пишет, за свет и воду. Я ему обратно отправил, а он опять перевёл, с подписью «не спорь».
А в понедельник утром Тёма нашёл у себя в рюкзаке записку, сложенную вчетверо: «Тёма, в домашке на странице 34 в третьей задаче подвох, не торопись. Пиццу дели честно. Твоя тётя Вера». Сын прочитал записку, аккуратно убрал её в пенал и ушёл в школу, ни с кем не попрощавшись.
В среду вечером Людмила разогрела котлеты «Тёме на среду», посчитала, сколько контейнеров осталось в морозилке, и взяла телефон.
— Вер, вы как там? — спросила она, когда родственница ответила.
— Ой, Люда, — обрадовалась Вера. — Сидим на коробках. Мебель только через две недели привезут, Мишка спит на надувном матрасе и в полном восторге, говорит, как в походе. Коля уже полку в ванной повесил и теперь страдает, что больше вешать нечего. А ты чего звонишь, случилось что?
— Приезжайте к нам в воскресенье, — сказала Людмила. — С Лизой. На обед.
— Люд, ну не надо из вежливости, — смутилась Вера. — Мы же понимаем, вы от нас месяц отдыхали, отдыхайте дальше спокойно.
— Это не из вежливости, — перебила её Людмила. — Мне надо. Тёма третий день ходит с твоей запиской в пенале и со мной почти не разговаривает. Андрей скучает по вашему гаражу. Котлеты я есть боюсь, потому что они кончатся. И я до сих пор не знаю, куда ты убрала салфетки.
— В верхний ящик у плиты, в коробку с надписью «Салфетки», — засмеялась Вера. — Ладно, приедем. Что с собой взять?
— Ничего не бери. И ещё, Вер. Пока у вас мебели нет и Коля на заводе до вечера, пусть Мишка после школы к нам приходит. Тёма его заберёт, школы же рядом. Мне так спокойнее будет.
Вера помолчала и сказала, что посоветуется с Колей, и Людмила по голосу поняла, что она уже согласилась.
Она положила трубку и пошла к сыну.
— Тём, в воскресенье Мишка приедет, — сказала она. — И после школы теперь будет к нам приходить.
— Правда? — Тёма даже сел на кровати. — Тогда раскладушку не убирай.
— Не буду, — пообещала Людмила и пошла на кухню искать, где у неё теперь хранятся салфетки.
Большие деньги нужно и потратить с умом, — заявила свекровь относительно наследства невестки, — Но ты не волнуйся, я обо всем позабочусь