— Я Саньке сказал, что с первоначальным взносом мы поможем, — сообщил Валера, не отрываясь от табуретки. — Они в четверг едут квартиру смотреть.
Нина положила нож на доску.
Нож был отцовский, страшный на вид: ручка деревянная, отец сам выточил её ещё при Брежневе и в одном месте обмотал синей изолентой. Лезвие за сорок лет сточилось чуть не наполовину. Зато резал он так, что новые кухонные ножи рядом с ним лежали без дела. Из отцовской квартиры Нина забрала три вещи: фотографии, часы «Ракета», которые всё равно стояли, и вот этот нож.
— Кто поможет? — спросила она.
— Мы.
— Валер, а ты у меня спросил?
— А чего спрашивать-то? Мы ж не чужие. — Он наконец поднял голову, и на лице у него было настоящее, честное недоумение. — Сын один. Ты что, против, чтоб у ребёнка была своя квартира?
Была суббота, октябрь, дождь в стекло. Валера с утра чинил табуретку — ту самую, которую чинил примерно с восемнадцатого года. Сосед сверху сверлил. Кот сидел на батарее.
— Я не против квартиры, — сказала Нина. — Я против того, что ты за меня уже всё решил.
— Так я же по-хорошему.
И в этом была вся беда. Он и правда по-хорошему.
Валера не был жадным. За двадцать девять лет он ни разу не поднял на неё голос и ни разу не пришёл домой с чужими духами на воротнике. Просто он всю жизнь жил так: что появилось в доме, то общее. Пришло — разошлось. Свои же люди.
— Я не хочу мешать эти деньги с нашими, — сказала Нина.
— Как это — мешать? Деньги и деньги. Что, папины рубли другого цвета?
— Другого.
Он отложил отвёртку.
— Нин, ты прямо скажи: ты мне не доверяешь?
— Доверяю. Вот скажи, у нас на карте сейчас сколько?
— Ну… тысяч тридцать. До зарплаты.
— Правильно. А почему? Не потому, что мы плохие, а потому, что всегда есть куда. Резина зимняя, крыльцо на даче, зубы, кот вон опять к ветеринару. Двадцать девять лет так живём. Кинь туда семьсот восемьдесят тысяч — и через год ты меня честно спросишь: «Нин, а куда они делись?» И не соврёшь ведь.
— Философия какая-то, — буркнул Валера.
— Бухгалтерия. Я по ней в школе двадцать два года зарплату считаю.
Наследство было такое: двухкомнатная квартира отца на Гагарина, сорок два метра, второй этаж, окна во двор с тополями. И семьсот восемьдесят тысяч на вкладе — отцовские сбережения, которые он копил всю жизнь и всё повторял одно и то же: «Нинка, это чтоб я тебе на шею не сел. Обузой не буду».
Он и не сел. Просто в семьдесят пять лет случился инсульт, и слово «обуза» отец потом говорил чаще, чем здоровался.
Четыре года Нина ездила к нему утром и вечером. Днём приходила Тамара, женщина за деньги, три раза в неделю, в остальные дни заглядывала соседка Валентина Егоровна — просто так, за спасибо и пирог. Валера возил Нину по субботам и чинил у тестя всё, что ломалось. Отца не стало в марте. Свидетельство о праве на наследство Нина получила в сентябре, через полгода, как положено, и в тот же месяц переоформила на себя квартиру и вклад.
Брат Толик приехал из Сызрани на девять дней, посидел, выпил, посмотрел на сестру и сказал:
— Нин, я не претендую. Ты его четыре года на себе таскала, а я даже приезжал через раз. Скажи нотариусу, я подпишу отказ.
И подписал. И вот эту фразу — «ты его четыре года на себе таскала» — Нина потом вспоминала часто. Потому что больше её никто не сказал.
В среду приехала Люся, старшая сестра Валеры. Пятьдесят восемь лет, вечная общественная нагрузка в подъезде и торт «Птичье молоко» как входной билет. С порога — сразу на кухню.
— Чем это у тебя пахнет? Ты конфорку закрыла?
— Люсь, я борщ варю.
— А чего лицо такое?
— Люсь, у меня лицо для борща, а не для гостей.
Люся налила себе чаю, отрезала торта себе и брату и перешла к делу. Подходы у неё были короткие.
— Нин, ну ты молодец, конечно. Тебе повезло.
— В чём повезло?
— Ну как. Квартира, деньги на книжке. Другие всю жизнь горбатятся, а тут раз — и с неба упало.
Нина медленно вытерла руки полотенцем.
— С неба, — повторила она.
— А как? Ты ж не заработала. Досталось и досталось, чего трястись-то над ним.
Нина могла бы сказать, что четыре года не была в отпуске ни дня. Что после этих четырёх лет у неё грыжа в пояснице и врач сказал не поднимать больше пяти килограммов, а в отце было шестьдесят два. Что в феврале, когда отца третьи сутки рвало, она сидела на полу в его коридоре и выла в рукав, чтобы он не услышал.
Она сказала:
— Ешь торт, Люсь.
— Я и ем. Так я про что. Санька-то ваш по съёмным мыкается, Карина ребёнка хочет, а куда рожать, в чужие стены? Ты же бабушкой скоро станешь. Тут по-человечески надо. Мы же семья.
— Семья, — согласилась Нина. — Но деньги отдельно.
— Ой. — Люся поставила чашку. — Ой, зря ты это сказала. Валер, ты слышал, что твоя жена говорит?
Валера смотрел в стол и крутил в руках отвёртку. При сестре он всегда замолкал.
— Люсь, ну чего ты завелась, — сказал он наконец. — Разберёмся.
— Я не завелась, я за детей переживаю! Я вообще человек не жадный, ты меня знаешь.
Люсю Нина знала. В феврале девятнадцатого Люся взяла у неё сорок тысяч — Ксюше на зубы. Отдавала так: сначала «в следующем месяце», потом «Нин, мы же не чужие», потом обиделась, что ей напомнили, и полгода не звонила. Нина записала сумму в тетрадку — она вообще всё записывала — и больше не вспоминала. До поры.
Люся ушла, и через дверь было слышно, как она на площадке говорит соседке с четвёртого:
— …да золото, а не невестка! Четыре года отца на себе, ни одной жалобы. Я всегда говорю: Нина у нас святая женщина.
В пятницу возвращались с дачи. Нина везла в багажнике три ведра яблок и рассаду соседки, Валера вёл. Телефон у него лежал в держателе, и, когда высветилась Люся, он ткнул в экран мокрым пальцем и ответил через магнитолу, потому что руки были на руле.
— Ну что, обработал ты её? — спросила Люся на весь салон.
Валера дёрнулся к телефону. Не попал.
— Люсь…
— Ты не мычи, ты скажи. Слушай, ты только сразу всю сумму не проси, я Карине то же самое говорю. Пусть сначала на взнос даст, а через месяц уже про Ксюшину свадьбу заведём, куда она денется, не чужие же. И про квартиру не забудь ввернуть, что сдавать — это морока: жильцы, налоги, участковый ходить будет. Нинка нервная, она продаст. А как продаст, там уже другие деньги, там уже и нам…
— Люся! Нина в машине.
Стало тихо. Потом Люся сказала «ой» и отключилась.
До дома ехали двадцать минут. Валера два раза начинал: «Нин…» — и оба раза замолкал. Нина смотрела в окно. Яблоки в багажнике перекатывались на каждом повороте.
Вечером она поставила перед ним тарелку и села напротив.
— Валер, ты что-нибудь скажешь?
— А что тут скажешь. Люська. Ты её знаешь.
— Ты в машине сказал только «Нина в машине». Не «ты не права». Не «прекрати». А «Нина в машине».
— Так я растерялся!
— Ты не растерялся. Ты испугался, что я услышала. Это разное.
Он потёр лоб.
— Нин, но она ведь в чём-то права. Ну, про Саню.
— Про Саню — да. А про то, что меня надо дожать, — тоже права?
— Так это она сгоряча.
— Она посуду мыла, Валер. У неё вода шумела. Люди сгоряча так спокойно не разговаривают.
Он ничего не ответил. Разговоры, в которых нельзя было ничего подкрутить отвёрткой, он переносил плохо.
В воскресенье собрались все. Инициатива была Люсина: сесть по-семейному и всё обсудить, а то развели трагедию на ровном месте. Приехала с тортом. Тем же самым.
Сидели на кухне. Саня хмурый, Карина в телефоне, Валера у окна, Люся во главе круглого стола.
— Ну, во-первых, я извиняюсь, — начала Люся тем голосом, каким извиняются люди, которые не извиняются. — Меня вырвали из контекста. Может, резко сказала. Но по сути я права.
— А что было по сути, тётя Люсь? — спросил Саня. — Мне никто ничего не рассказал.
Нина ответила раньше, чем Люся успела вдохнуть. Ответила ровно, слово в слово — память у неё была бухгалтерская.
— «Сразу всю сумму не проси. Пусть сначала на взнос даст, а через месяц про свадьбу заведём. Нинка нервная, она продаст, а там уже другие деньги, там уже и нам».
Саня медленно положил вилку.
— Это неправда! — сказала Люся.
— Правда, — сказал от окна Валера. — Я тоже слышал. Ты говорила.
Первый раз за тридцать лет он не встал на её сторону, и Люся это заметила. Она даже растерялась на секунду — и тут же пошла дальше, потому что останавливаться не умела.
— Ну и что?! Я о семье думаю, а не о себе!
— Хорошо, — сказала Нина. — Тогда слушайте, я тоже думала. Деньги я не отдам. Ни семьсот восемьдесят, ни четыреста, ни двести. Они лежат на отдельном счёте и будут лежать. Квартиру не продам и сдавать чужим не буду. Сань, я предлагаю другое: переезжайте с Кариной на Гагарина. Живите. Платите только коммуналку, я и её могу пополам. Вы сейчас за съём отдаёте тридцать две тысячи — вот вам тридцать две тысячи в месяц свободных. За год с небольшим соберёте на взнос сами. И это будет ваш взнос. Ваш, понимаешь? Не мой.
Саня поднял голову, и Нина увидела, что у него загорелись глаза.
А потом заговорила Карина.
— Нина Сергеевна, спасибо, конечно. Только нам взнос сейчас нужен, там ставка… И в квартире вашего папы ковры эти, стенка советская. Мы что, год будем среди чужих вещей жить?
— Так выброси ковёр, — сказала Нина.
Но Люся уже почуяла движение.
— Так, ну хоть что-то! — оживилась она. — Ладно, пусть поживут. Но раз мы всё равно сели и решаем по-семейному… Нин, у Ксюши в июне свадьба. Я «Купеческий» забронировала, задаток внесла, сто двадцать тысяч. Мне бы двести, я к сентябрю верну, честное слово.
Все повернулись к ней.
— И матери в деревне крышу перекрыть надо, — добавила Люся. — Валер, ты видел, там шифер весь потрескался. Тысяч сто пятьдесят, и то по-божески.
— Люсь, — сказала Нина почти ласково. — Я ещё ничего не пообещала, а ты уже с добавкой.
— А чего тянуть, раз разговор пошёл.
— А ресторан ты на какие деньги бронировала?
— А на какие мне было рассчитывать? — искренне возмутилась Люся. — Ты думаешь, я не считала?
Это было самое честное, что она сказала за месяц.
— Ты вообще откуда взялась, Нина? — Люсю уже несло. — Валерка тебя из общежития привёл, с одним чемоданом и фикусом! Мы тебя в семью взяли, мать тебе шубу свою отдала! А ты теперь сидишь тут как барыня и условия нам ставишь?
— Люся! — сказал Валера.
— А что Люся? Пятьдесят восемь лет Люся!
Нина вышла в комнату и вернулась с тетрадкой. Обычной, в клетку, обложка в кофейных кругах.
— Раз мы считаем, давайте считать, — сказала она и села. — Про общежитие. Я приехала после училища, работала на комбинате в три смены. Шубу мне ваша мама отдала в девяносто седьмом, потому что она ей стала мала. Я в ней ходила шесть лет и до сих пор благодарна.
Она открыла тетрадь.
— Свадьба Сани, двадцать первый год. Сто восемьдесят тысяч. Из них наших с Валерой сто восемьдесят. Твой конверт, Люсь, был на пять.
— Февраль девятнадцатого. Сорок тысяч, Ксюше на зубы. Не вернула. Я семь лет не напоминала, сегодня первый раз.
— Отец. Четыре года. Лекарства, памперсы, катетеры, Тамара три раза в неделю. Его пенсия уходила туда вся, до копейки. Сверху из моей зарплаты — вот тут по месяцам записано — пятьсот двенадцать тысяч. У меня зарплата сорок шесть.
Она перевернула страницу.
— А ты, Люсь, была у него один раз. В марте двадцать третьего. Привезла зефир. Он к тому времени твёрдое уже не глотал. Зефир съела я.
— Так я же не знала…
— Ты не спрашивала.
Нина закрыла тетрадь и посмотрела на мужа.
— Валер. А теперь одиннадцатый год.
Валера дёрнулся, как будто его толкнули под локоть.
— Нин, ну…
— Помнишь. Тебе от бабушки досталась доля в квартире на Северном. Ты её продал за шестьсот тысяч. Я тогда сказала: давай двести отложим, у Сани восьмой класс, репетиторы впереди. А ты что ответил? Вот здесь, на этой кухне, при твоей сестре.
Валера молчал.
— Ты сказал: «Наследство — это личное. Оно не совместно нажитое. Тридцать шестая статья, я к юристу ходил, специально спрашивал». И потом мне полвечера эту статью пересказывал. И купил в сервис подъёмник.
— И правильно купил, — буркнула Люся.
— Правильно, — согласилась Нина. — А ты, Люсь, тогда сказала: «Молодец, Валерка, своё держи при себе, а то жена всё в общий котёл утащит».
Стало слышно, как сосед сверху опять сверлит.
— Так вот. Я ничего нового не придумала. Я первый раз в жизни пользуюсь вашим же правилом. Наследство — личное. Не совместно нажитое. Тридцать шестая статья. Это закон, а не жадность, Валер, ты сам мне так объяснял.
Люся открыла рот, но её опередил Саня.
— Тётя Люсь, — сказал он чужим, взрослым голосом. — А вы тут вообще при чём?
— Санечка, я же за тебя…
— Вы за ресторан. — Он встал. — Мам, мне денег не надо. Совсем. Я сам. Ты правильно сказала: взнос должен быть мой. Мне двадцать семь, я не пацан. Карин, пойдём на балкон.
Они вышли. Люся посидела ещё немного, ожидая, что брат за неё вступится. Брат не вступился.
— Люсь. Езжай домой, — сказал Валера, не поднимая головы. — Я тебе такси вызову.
— Что?
— Езжай домой.
Люся встала так резко, что чашка подпрыгнула.
— Ну и живите тут со своей бухгалтершей! Пригрели на свою голову! Мать вам этого не простит!
Через полчаса позвонила свекровь, Зинаида Петровна. Восемьдесят один год, голос как из погреба.
— Нинуль, а что там у вас стряслось? Люська рыдает.
— Ничего страшного, Зинаида Петровна. Про деньги поговорили.
— А-а, — протянула свекровь. — Ну про деньги вы там сами. Мне бы только, чтоб не ссорились. Ссориться-то зачем.
И положила трубку.
Вот это оказалось больнее всего. Не Люсино «из общежития», а то, что человек, к которому Нина двадцать лет ездила в деревню с сумками, сказал «мне бы только, чтоб не ссорились» и ни разу не спросил: а тебе-то как, Нин?
В понедельник Нина пошла в банк. Открыла отдельный вклад, всё на себя, всё отдельно. В приложении назвала его коротко: «ПАПА».
— Ты серьёзно вклад назвала «Папа»? — удивился Валера.
— А что?
— Да ничего. Нормально. — Он помолчал. — Нин, я, получается, всю жизнь дурак был?
— Не дурак. Ты просто привык, что у нас всё общее.
— А теперь не всё?
— Теперь не всё. От этого пока никто не умер.
Через неделю позвонил Толик из Сызрани.
— Нин, тут мне твоя золовка звонила. Не спит человек. Говорит, тебя надо в чувство привести, что ты одна всё под себя загребла, а я, дурак, отказ подписал. И знаешь, что она предложила? Чтобы я на тебя в суд подал, а она мне юриста найдёт. Знакомого.
— И что ты?
— Сказал, что у меня в марте отпуск, приеду яблони тебе обрежу. Она трубку бросила.
Саня с Кариной переехали на Гагарина через две недели. Карина ходила по квартире с таким лицом, будто ей выдали ключи от музея.
— Нина Сергеевна, а трюмо можно… ну…
— Можно.
— А ковёр со стены?
— Карин, ковёр со стены — в первую очередь.
Через два месяца Нина приехала и комнату не узнала. Стены белые, ковра нет, отцовский сервант отмыт, покрашен и стоит как новый.
— Нина Сергеевна, — сказала Карина, не глядя. — Я тогда неправильно сказала. Ну, про чужие вещи.
— Я не запомнила, — соврала Нина.
— Запомнили. Просто вы вежливая. — Карина повозила тряпкой по подоконнику. — Мы уже сто десять тысяч отложили. За два месяца. Я сама не верю.
Ипотеку они взяли через год и три месяца. Восемьсот сорок тысяч первоначального взноса собрали сами, до последней копейки. Саня, когда подписал документы, позвонил матери раньше, чем жене.
— Мам, я сам, — сказал он. — Ты понимаешь? Сам.
— Понимаю. Я тебе поэтому и не дала.
С Люсей вышло само собой, Нина пальцем не шевельнула.
Задаток «Купеческий» не вернул: там в договоре мелким шрифтом было написано ровно то, что обычно пишут мелким шрифтом. Свадьбу Ксюша играла в кафе на тридцать человек, и, судя по фотографиям, всем было весело. Только с матерью она после этого месяца три не разговаривала: мать обещала ей ресторан, а обещала, как выяснилось, под чужие деньги, которых ей никто не обещал.
Валера рассказывал это вечером, осторожно, поглядывая на жену. Нина слушала и молчала.
— Ты бы позвонила ей, что ли, — сказал он. — Она всё-таки…
— Валер, я не в ссоре. Я просто больше не банк. Захочет чаю — пусть приезжает. Только без сметы.
Из отцовских денег Нина за полтора года потратила две суммы.
Восемьдесят четыре тысячи — зубы, которые она откладывала девять лет, каждый раз говоря себе: не сейчас, сейчас Санькина учёба, машина, крыльцо. И шестьдесят две тысячи — десять дней в санатории в Кисловодске, куда она поехала в мае одна, потому что Валера сказал: «Я в этих санаториях с ума сойду, езжай». И она поехала. Ходила там по терренкуру с такими же женщинами за пятьдесят, и одна сказала: «Девочки, а я первый раз в жизни поехала куда-то не с кем-то, а сама». И все закивали.
Остальное лежало. И должно было лежать. Нина точно знала, на что эти деньги: чтобы в восемьдесят лет не считать, во сколько обходится Тамара, и не говорить сыну то самое слово, которое отец повторял чаще, чем здоровался.
Шторы она в итоге купила. Льняные, серые, второй месяц вокруг них ходила. Не из отцовских денег — из зарплаты, специально, из принципа. Валера повесил их за двадцать минут и потом ещё три раза заходил в комнату посмотреть, как висят.
А в субботу, в апреле, Нина зашла на кухню и увидела: Валера сидит у окна и чистит картошку. Папиным ножом. Держит неправильно, срезает половину, весь стол в очистках.
— Тупой он у тебя, — пожаловался муж.
— Острый. Ты его держишь неправильно.
— Так покажи.
Она показала. Он попробовал, порезал палец, обиделся сначала на нож, потом на картошку, потом засмеялся.
— Нин, — сказал он, заклеивая палец. — А ты меня простила вообще?
— Тебя не за что прощать. Ты не злодей, Валер. Ты просто всю жизнь думал, что «моё» и «наше» — это одно и то же.
— А это не одно?
— Нет. «Наше» — это когда двое сложили. А «моё» — это когда один вынес.
— Слушай, — вспомнил он. — А забор-то на даче завалился. Мы его в этом году поднимаем?
— Поднимаем.
— С чьих денег?
— С наших, Валер. С наших.
Он покрутил нож в руке.
— Ну-ка ещё раз покажи. Я запомню.
Нина взяла картофелину и стала чистить медленно, чтобы он видел.
— Дай сюда телефон! Быстро! Почему ты сменила пароль? От кого ты прячешься? У тебя там любовник? Я имею право знать, с кем переписывается моя жена