Сумка-«челночка» в клетку так и стояла в прихожей — ровно там, где её поставили. Кирилл не решался занести её в комнату, и Светлана по этому поняла всё: мальчик ждёт, что сейчас всё отменят.
— Свет, ты только не начинай, — сказала Алла, даже не разувшись. — Две недели. Максимум три. Мне надо с работой разобраться, там такая история, ты просто не представляешь.
Двадцать девятое июня, Новосибирск плавился. На Затулинке асфальт дышал, как разогретая печка, вентилятор в однушке гонял по кругу один и тот же горячий воздух.
— Здравствуйте, тётя Света, — сказал Кирилл куда-то в район плинтуса.
— Кирюш, ну что ты как чужой. Разувайся, руки мой. Есть будешь? У меня окрошка.
— Не, спасибо. Я не голодный.
— Он поел, — быстро сказала Алла. — Мы по дороге брали.
Потом Светлана вспоминала эти две минуты в прихожей чаще, чем всё остальное лето. Потому что дальше уже ничего нельзя было сделать. Дальше в её коридоре стоял ребёнок с сумкой, и слово «нет» пришлось бы говорить не сестре, а ему.
На кухне Алла выпила чаю, съела три конфеты и рассказала про начальницу, которая «просто змея», про съёмную квартиру, которая сжирает всё, и про то, что она «на грани». Светлана слушала и одновременно считала: кресло-кровать разложить у окна, шкаф отодвинуть, чтоб хоть какая-то стенка была, вторая подушка на верхней полке.
— Алл. А документы?
— Какие документы?
— Ну какие. Свидетельство о рождении, полис, СНИЛС. Он ребёнок, а не посылка.
— Ой, Свет. Ну куда вы с документами пойдёте, в театр? Он у тебя дома будет сидеть в телефоне. Привезу.
— А если он ногу подвернёт? А если аппендицит? Мне его с чем в больницу везти, с честным словом?
— Тьфу на тебя. Не каркай, — Алла постучала костяшками по столу. — Всё, я побежала, там такси у подъезда, у меня счётчик капает.
— Алла. Оставь хоть сколько-нибудь.
Сестра остановилась в дверях и сделала лицо. Светлана знала это лицо с восьмидесятых: так Алла смотрела, когда её отправляли выносить мусор.
— Свет, у меня четыреста рублей до пятницы. Тебе на одного мальчика жалко? Он ест как воробей.
И уехала. В тот же вечер, в двадцать минут восьмого.
Светлана постояла у закрытой двери, послушала, как хлопнуло внизу, и вернулась на кухню. Кирилл уже помыл свою чашку, вытер её полотенцем и поставил на сушилку — ручкой в одну сторону, аккуратно, как в казарме.
— Кирюш. А можно я тебе всё-таки окрошки налью?
— Я правда не хочу.
— А если я скажу, что мне одной есть скучно?
Он подумал. Сел. Съел полную тарелку, потом вторую, потом ещё хлеб с маслом — молча, подставляя ладонь под кусок, чтобы крошки не летели на стол. Светлана вышла в комнату перевешивать шторку, хотя шторку можно было перевесить и завтра.
Первую неделю они присматривались друг к другу, как две кошки в одной комнате.
Комната была одна, тридцать четыре метра всего, и Светлана разделила её шкафом: ему угол у окна с креслом-кроватью, ей — диван у двери. Кирилл вставал раньше неё и застилал своё кресло так, что не оставалось ни единой складки. Спрашивал разрешения включить свет. Спрашивал разрешения зарядить телефон. Говорил «спасибо большое» за чай.
И не просил ничего. Вообще ничего — ни мороженого, ни в кино, ни на самокат.
— Кирилл, у меня к тебе серьёзный разговор, — сказала Светлана в субботу. — Ты меня боишься, что ли?
— Нет.
— А чего ты тогда как в гостях у стоматолога?
Он усмехнулся. Первый раз за неделю.
— Я не в гостях. Я просто чтоб не мешать.
— Слушай. Я старшая медсестра в поликлинике, двадцать два года. Ко мне в кабинет каждый день заходит по сорок человек, и все чего-то хотят немедленно. Ты мне тут вообще как санаторий. Но если ты ещё раз скажешь, что не голодный, когда голодный, я обижусь. По-настоящему.
— Договорились, — сказал он и добавил: — А можно ещё чаю?
— Да можно, господи. Можно чаю, можно два, можно варенье прямо ложкой из банки. Я сама так делаю, когда никто не видит.
Смеялись минут пять. С этого и началось.
Тревога пришла не там, где Светлана её ждала.
Она думала, будет раздражаться — на носки под креслом, на громкие видео, на подростковое хамство. Ничего этого не было. А было другое: у ребёнка на руках не оказалось ни одной бумажки. Ни полиса, ни СНИЛСа, ни справки о прививках. И школа.
— Кирюш, ты в августе куда идёшь?
— В свою. Ну, где мы с мамой жили. То есть где мама живёт.
— Это Дзержинский район. Отсюда — два часа с пересадкой.
— Мама сказала, я к тому времени вернусь.
Светлана позвонила сестре. Первый раз — «я на работе, потом». Второй — «Свет, ну что ты душнишь». Третий — сбросила и написала: «скинь список что надо я поищу».
Список Светлана скинула. В ответ пришло сердечко.
— Тамара Ивановна, — сказала она в понедельник в процедурном. — Скажи мне как человек, который тридцать лет в системе. Ребёнок живёт у меня. Документов нет, мать в другом районе и трубку берёт через раз. Я кто?
— Ты? — Тамара Ивановна отставила лоток. — Ты тётя. А юридически — никто. Посторонняя женщина, у которой почему-то живёт чужой несовершеннолетний.
— Он не чужой.
— Свет, я тебе не как соседка по курилке говорю. Тебе за него не платят ни рубля, а ответственность вся на тебе. Он с горки на велосипеде улетит — с тебя спросят. Найдут его в одиннадцать вечера у гаражей — тебя вызовут. И знаешь, кто первый скажет «а я вам его не отдавала»?
— Алла не такая.
— Все не такие, — вздохнула Тамара Ивановна. — Пока не припечёт.
В середине июля они пошли за кроссовками.
Точнее, Светлана пошла выносить мусор и увидела на площадке его старые. Правый разошёлся по шву так, что было видно носок. Он ходил в них две недели и не сказал ни слова.
— Так. Одевайся. Едем.
— Зачем?
— Затем, что у меня в квартире не будет мальчика в дырявой обуви. Это вопрос моей репутации, меня соседки съедят.
В магазине он вёл себя так, что продавщица начала на Светлану поглядывать. Кирилл брал самую дешёвую пару, ставил обратно, снова брал самую дешёвую.
— Кирилл. Размер какой?
— Сорок первый. Но вот эти нормальные, за тысячу девятьсот.
— Эти клеёные. Они через месяц раззявятся, как жаба. Меряй серые.
Он померил. Прошёл по коврику туда-обратно. И лицо у него сделалось такое — совершенно детское, не спрятанное, — что Светлана быстро отвернулась к полке с носками.
На кассе, глядя, как она прикладывает карту, он спросил:
— Тётя Света, а мама вам эти деньги вернёт?
— Не думай об этом.
— Просто она сказала, что вам и так хватает. Что у вас квартира своя и детей нет, куда вам девать.
Светлана постояла, изучая ценник на стельках. Сказала ровным голосом:
— Знаешь, мне действительно хватает. Пойдём шаурмы поедим. И давай больше не про деньги, у меня от них голова.
Дома она заперлась в ванной, включила воду и разревелась — первый раз за три года, с материных похорон.
Мать у них умерла три года назад. Осталась двушка в Дзержинском, и Светлана тогда пошла к нотариусу и написала отказ от своей доли. В пользу Аллы. Чтобы у Кирилла было своё жильё, не съёмное.
Алла даже всплакнула от благодарности. Она вообще легко плакала — и так же легко забывала, о чём.
Теперь Кирилл был прописан в этой двушке. Там же по документам жила Алла, а по факту — у нового мужчины, Виталия, которого Светлана видела только на фотографиях. Игорь, отец Кирилла, Аллин бывший, давно перебрался в Кемерово.
А фотографии появились двадцать третьего июля. Общая знакомая переслала: Алла у себя на странице выложила горы, банку тушёнки на камне, чей-то мужской локоть и подпись: «Наконец-то выдохнула. Алтай — это лечение».
Светлана смотрела на это в ординаторской, стоя, в халате, с термокружкой. И вспоминала: «У меня четыреста рублей до пятницы».
Она набрала сестру. Та ответила сразу — весёлая, с ветром в микрофоне.
— Свееет! Ты бы видела, какой тут воздух!
— Алла. Кириллу нужна смена в лагере на Обском море, с первого августа. Там робототехника, он хотел ещё в мае. Тридцать восемь тысяч. Двадцать я нашла. Восемнадцать дай ты.
Пауза. Ветер.
— Свет, ты серьёзно?
— Абсолютно.
— У меня сейчас период такой… Я из ямы вылезаю, понимаешь? Мне нельзя сейчас на это отвлекаться.
— Алла, это не «это». Это твой сын.
И тогда сестра сказала — спокойно, даже с некоторым удивлением, как объясняют очевидное:
— Свет, ну ты же ему не мать. Ты чего вообще от меня требуешь?
Светлана положила трубку. Постояла. Потом открыла в телефоне заметки и написала: «полис, СНИЛС, свидетельство, школа, опека». Руки трясло так, что вышло «опкеа».
С отцом Кирилла она заговорила из-за одной фразы за ужином.
— Папа звонил. Спрашивал, дошли ли кроссовки.
Ложка у Светланы остановилась на полпути.
— Какие кроссовки?
— Ну, он маме в июне отдельно перевёл, сверх алиментов. На обувь и на форму. Двенадцать тысяч.
— Кирилл. Он тебе так и сказал?
— Ну да. Он всегда говорит, сколько отправил, чтоб я знал. Он ещё в мае санаторий предлагал, но мама сказала, что я не поеду.
Игорь взял трубку с третьего гудка и сначала испугался:
— Что случилось? С Кирей что?
— Всё нормально. Игорь, извини, что вот так. Он у меня живёт с конца июня. Ты знал?
— В смысле — живёт? — голос стал другой. — Она сказала, он в лагере, потом у её знакомых в Тогучине… Светлана, я алименты через приставов плачу, четырнадцать тысяч, ни одной задержки за шесть лет, у меня справка есть, хочешь — вышлю. Она мне в апреле ещё писала, что ей единое пособие на него одобрили. Хвасталась, что теперь государство помогает.
— Пособие.
— Ну да. На ребёнка.
Светлана сидела на подоконнике в подъезде, потому что в квартире был Кирилл, и слушала, как бывший зять тихо и с расстановкой высказывается о её сестре.
Итого: четырнадцать тысяч алиментов. Плюс пособие. Плюс двенадцать «на обувь». Всё это приходило женщине, которая двадцать девятого июня оставила сына в чужой прихожей со словами «у меня четыреста рублей».
Кроссовки Светлана купила на свои. Продукты — на свои. И зуб, который в июле начал раздувать мальчику пол-лица, лечила в платной, потому что без полиса и без единой бумажки в бесплатную идти было не с чем. В регистратуре её спросили: «Вы мама?» И она впервые в жизни соврала в медицинском учреждении. Сказала: «Да».
Вот это «да» жгло её потом весь вечер сильнее всего остального.
Переписку она увидела двадцать девятого июля. Не полезла — Кирилл сам протянул телефон.
— Тётя Света, смотрите, мама на Алтае. Вон там маралы, видите?
Она взяла телефон посмотреть маралов и машинально мазнула пальцем вверх, потому что фотография была длинная. И вылезло сообщение выше — отправленное явно не туда, сыну вместо какой-то Ирины:
«да пусть Светка возится, ей всё равно одиноко, ни мужа ни детей, хоть занятие будет. а мне сейчас реально не до него, надо себя собрать. до сентября точно не заберу, может и до нового года».
Светлана подняла глаза. Кирилл смотрел на неё очень спокойно. Слишком спокойно для тринадцати лет.
— Ты видел.
— Ага. Восьмого июля. Она потом удалила, но у меня в уведомлении весь текст остался.
— Почему не сказал?
Он пожал плечами и стал очень внимательно изучать свои новые кроссовки.
— А чего говорить-то, вы бы расстроились. И я думал… — он запнулся. — Я думал, вы меня отвезёте назад, если узнаете, что это не на две недели. Чтоб я вам не мешал.
Светлана отложила телефон. Взяла его руку — уже большую, мальчишескую, с обгрызенными ногтями.
— Запомни одну вещь. Я тебя никуда не отвезу. Никогда.
— Даже если я тройку по геометрии принесу?
— Даже если две. Всё, полдвенадцатого, спать.
Он ушёл за шкаф, а она осталась на кухне и до второго часа ночи читала в телефоне не рецепты и не сериалы, а «предварительная опека», «ФЗ-48», «алименты опекуну», «прописка несовершеннолетнего у тёти».
И там же, во втором часу, ей попалась двадцатая статья Гражданского кодекса — про то, что местом жительства несовершеннолетнего до четырнадцати лет признаётся место жительства его родителей.
Светлана перечитала три раза. И только тогда поняла, зачем сестра звонила ей на прошлой неделе.
— Свет, я тут подумала, — сказала тогда Алла. — Ты его пропиши у себя. Ему же школу рядом надо, вон у вас во дворе. Пропиши — и всё, и никаких проблем.
— Насовсем прописать?
— Ну а как. На время в школу не берут.
— Берут. По регистрации по месту пребывания берут.
— Ой, Свет, ты как всегда. Метров тебе жалко? Он ребёнок, он у тебя двадцать метров не отгрызёт.
Теперь, в два часа ночи, с телефоном на коленях, Светлана складывала пазл. Однушка на Затулинке, взятая в ипотеку в две тысячи девятом, за год до свадьбы, выплаченная в прошлом году. Собственник одна она. И если там постоянно прописан ребёнок, которому тринадцать, то по закону место его жительства — там, где живут родители. А значит, у матери появляется совершенно законный повод приезжать, входить, оставаться, обживаться и объяснять всем, что она вообще-то мать и деваться ей некуда.
Утром Светлана написала сестре: «Постоянно не прописываю».
Ответ пришёл через сорок минут: «Ну и живи со своей однушкой. Родная сестра, а как чужая».
Опека в Кировском районе. Второй этаж, коридор, фикус в кадке, объявление «Приём документов по средам с 14:00». Очередь из трёх человек: бабушка с папкой, молодая пара и мужчина, который каждые пять минут выходил курить.
Ольга Дмитриевна оказалась женщиной лет пятидесяти, в кофте с брошкой и с очень усталыми глазами.
— Рассказывайте.
Светлана рассказала. Про двадцать девятое июня. Про «две недели». Про отсутствие документов. Про шов на кроссовке. Про зуб. Про алименты, которые приходят исправно. Про пособие. Про Алтай. Про сообщение, отправленное не туда.
Ольга Дмитриевна писала, потом отложила ручку.
— Светлана Николаевна, вы понимаете, что из всех участников вы сейчас в самом уязвимом положении?
— Начинаю.
— Не начинайте, а поймите. Мать не лишена родительских прав и не ограничена. Она в любой день приедет, заберёт ребёнка — и вы никто. Более того: если она завтра напишет, что вы удерживаете её сына, разбираться будут с вами. И ваши чеки на кроссовки никого не заинтересуют.
— И что делать?
— Оформляться. Путей два. Первый мягкий: мать сама пишет заявление о назначении вас опекуном на период, когда она по объективным причинам не может исполнять обязанности. Такое право у родителей есть, и срок она указывает сама. Второй: если она отказывается, а фактически ребёнка оставила, — мы выявляем несовершеннолетнего, оставшегося без попечения, обследуем условия и устанавливаем предварительную опеку. Она устанавливается быстро, по акту, без всего пакета документов, но действует до шести месяцев. Параллельно вы собираете документы на постоянную.
— А она может помешать?
— Может пробовать. Но и мы не в вакууме. Пособие ей назначено на ребёнка, проживающего с ней. С двадцать девятого июня он с ней не проживает — это фиксируется актом, и в Социальный фонд уходит информация. Алименты при установлении опеки идут не матери, а вам — на номинальный счёт, который вы откроете на ребёнка, и раз в год до первого февраля вы сдаёте отчёт с чеками. И поликлиника, и школа встанут на место.
— Значит, я собираю справки.
— Собираете. Медицинское заключение по установленной форме, справка о доходах за год, справка об отсутствии судимости — заказывайте сегодня же, она идёт до тридцати дней, автобиография, документы на квартиру. Акт обследования делаем мы. И ещё, — Ольга Дмитриевна посмотрела поверх очков, — вам придётся пройти подготовку кандидатов. Школу приёмных родителей.
— Мне? Я его тётя.
— Вот именно. От подготовки освобождены только близкие родственники: бабушки, дедушки, братья, сёстры. Тётя близким родственником по Семейному кодексу не считается. Родственница — да, близкая — нет. Поэтому восемь недель занятий, два раза в неделю по вечерам.
Светлана открыла рот и закрыла.
— У меня смены.
— У всех смены. Женщина, которая до вас сидела, ездит из Криводановки. Дальше. У отца ребёнка преимущественное право, он родитель. С ним разговаривали?
— Он в Кемерове. У него вторая семья, малыш, и он на вахтах бывает. Он сказал, что сына, конечно, возьмёт, если больше некому, но Кирилл его сам просил не забирать. Там ни школы знакомой, ни друзей.
— Пусть напишет мне это. Своей рукой, с датой. И платить пусть продолжает.
— Он и не переставал.
— Тем лучше. — Ольга Дмитриевна сняла очки. — Теперь один вопрос, не для протокола. Вам это надо? Сорок четыре года, живёте одна, работа, спина. Мальчику тринадцать, дальше экзамены и весь букет. И мать в любой момент вернётся и будет говорить ему, что тётя его от матери оторвала.
— Ольга Дмитриевна. Он две недели ходил в кроссовках, которые расползлись по шву. Молчал. Чтоб меня не напрягать. Тринадцать лет человеку.
— Понимаю, — вздохнула та и надела очки. — Пишите заявление. И поговорите с самим мальчиком, по существу, а не для галочки. Его мнение обязательно учитывается, с десяти лет.
Список Светлана повесила на холодильник магнитом из Сочи. Кирилл читал его вслух, стоя с бутербродом:
— «Справка об отсутствии судимости». Тётя Света, а вы кого-то убили?
— Пока нет. Но если ты ещё раз возьмёшь бутерброд немытыми руками — подумаю.
— А это всё зачем?
Она вытерла руки полотенцем и повернула к себе второй табурет.
— Садись. Разговор взрослый, поэтому врать не буду ни одним словом. Согласен?
Он сел осторожно, как в кабинете у директора.
— Ситуация такая. Мама тебя привезла и не приезжает. Я тебя кормлю, вожу, лечу — а по закону я тебе никто. Тётя. И плохо это не потому, что мне обидно, а потому что тебе от этого хуже: в школу рядом не запишут, в поликлинику по полису не примут, а если что-то серьёзное — я за тебя даже подпись поставить не имею права. Значит, надо оформлять опеку. Тогда я за тебя отвечаю официально. Ты живёшь здесь и идёшь в школу через дорогу.
— А мама?
— Мама остаётся твоей мамой, у неё никто тебя не отнимает. Она сможет звонить, приезжать, общаться. Просто жить ты будешь тут.
Он молчал. Потом спросил — и по вопросу Светлана поняла, что он думал об этом задолго до неё:
— А алименты? Папины. Они сейчас маме идут?
— Идут.
— А при опеке кому?
— На счёт, открытый на тебя. Тратить только на тебя, и я за каждый рубль отчитываюсь.
— То есть она их потеряет, — сказал он ровно.
— Да.
— И пособие.
— Скорее всего.
Кирилл кивнул. Посмотрел в окно, где во дворе кто-то громко запускал дрон.
— Тётя Света… а можно спросить, — он сильно покраснел. — Вы это из-за денег? Ну, вам же за меня будут платить, и вы поэтому…
Светлана расхохоталась так, что испугалась, что напугает его.
— Кирюша. Ты знаешь, сколько стоит один подросток в месяц? Кроссовки — четыре тысячи. Джинсы — две. Форма к школе — семь. Рюкзак — три. Ты ешь как экскаватор, у меня чек в магазине вырос вдвое, я специально сверяла. У меня пятьдесят пять тысяч и стимулирующие, когда дают. Никто на детях не богатеет, деточка, на них разоряются и почему-то при этом довольны. Я иду в опеку не за деньгами. Я иду, чтобы твои деньги доходили до тебя, а не до Алтая. Это разные вещи, и я хочу, чтоб ты понимал точно.
Он опять кивнул.
— А теперь главное, — сказала она. — Я тебя всё лето кормлю и вожу, а спросить забыла. Ты сам чего хочешь?
Тишина длилась секунд десять.
— Я хочу остаться, — сказал он в стол. — Только ей не говорите, что я так сказал, ладно? А то она… ну… скажет, что я предатель.
— Ничего она не скажет. А если скажет — отвечать буду я. Это теперь моя работа.
Август прошёл в беготне, от которой Светлана к ночи падала на диван и не могла снять один тапок.
Заявление сестре она всё-таки отправила — с объяснением, что если та подпишет по-хорошему, никакой проверки не будет. Алла прочитала и не ответила. Через день написала: «я мать, я разберусь сама».
Акт обследования делали двенадцатого. Ольга Дмитриевна пришла с практиканткой, посмотрела кресло-кровать за шкафом, письменный стол с «Авито» за тысячу восемьсот, полку с учебниками и лампу.
— У нас одна комната, — виновато сказала Светлана.
— Отдельное место для сна и занятий есть, требований к отдельной комнате в законе нет. У меня в детстве нас четверо было в такой же. Условия — это не метры. Условия — это когда ребёнок не боится включить свет.
Постановление о предварительной опеке Светлана получила девятнадцатого августа. В тот же день — регистрация по месту пребывания на срок опеки, ни днём больше, полис, прикрепление к поликлинике во дворе и заявление в школу через дорогу. Двадцать третьего они купили форму: белую рубашку, чёрные брюки и жуткий обязательный галстук. Кирилл посмотрел на себя в примерочной:
— Я как официант.
— Ты как человек, который первого сентября не поедет два часа с пересадкой. Терпи.
А ещё у них завелось: по субботам он мыл посуду, а она пекла. Оказалось, печь на двоих — это совсем другое занятие, чем печь на себя. На себя Светлана не пекла лет девять.
Алла за август позвонила трижды. Первый раз — узнать, не потерял ли он телефон. Второй — сказать, что «вот-вот всё наладится». Третий — двадцать шестого:
— Свет, я приеду тридцать первого забирать. Собери ему вещи.
— Приезжай, — сказала Светлана. — Поговорим.
— Чего там говорить. Мать я или не мать.
— Вот об этом и поговорим.
Тридцать первого августа Алла приехала в четыре. Не одна: в машине во дворе кто-то сидел и не выходил, и Светлана даже не стала выглядывать.
В квартире, кроме них, было ещё двое: Ольга Дмитриевна с папкой и Кирилл, который сидел на своём кресле-кровати прямо, положив руки на колени.
Алла вошла, увидела чужую женщину и сразу всё поняла — быстрая она была всегда, этого не отнять.
— Так. А это кто?
— Отдел опеки и попечительства администрации Кировского района, — представилась Ольга Дмитриевна. — Присаживайтесь, Алла Николаевна. Разговор недолгий.
— Я никаких разговоров не вела и не собираюсь! — Алла повернулась к сестре, и по лицу у неё пошли красные пятна. — Ты что наделала? Ты на меня в опеку написала? На родную сестру?
— Я не на тебя написала. Я написала о себе.
— Алла Николаевна, — Ольга Дмитриевна открыла папку. — Двадцать девятого июня вы оставили сына у сестры и шестьдесят три дня не обеспечивали его ничем: ни средствами, ни документами. Полиса на руках не было, к медицинской организации по фактическому месту жительства ребёнок прикреплён не был, лечение зуба проведено платно за счёт Светланы Николаевны, чек в деле. При этом вы весь период получали алименты от отца в размере четырнадцати тысяч ежемесячно и единое пособие, назначенное на ребёнка, проживающего с вами. Девятнадцатого августа постановлением администрации над Кириллом установлена предварительная опека. Вам направлено уведомление, вы его не получили — оно вернулось.
— У меня был трудный период!
— У всех трудный период. У ребёнка тоже.
— Я мать! У меня права есть!
— Есть. И обязанности. Вторые вы шестьдесят три дня не исполняли, а первыми пользовались. Так не бывает.
И тогда Алла сделала то, что делала всегда, с детства, когда её ловили: заплакала и повернулась к сыну.
— Кирюша. Сынок. Ты же видишь, что тут творится? Тётя тебя от матери отрывает, ей просто хочется, она же бездетная, понимаешь? Собирайся, поехали домой. Я тебе телефон новый куплю, я почти накопила.
Кирилл встал.
Светлана потом сто раз вспоминала, как он встал: не резко, а как встаёт человек, который решил ещё в июле и просто ждал этого дня.
— Мам. Я останусь у тёти Светы.
— Что?!
— Я останусь. Я в школу здесь записан, форма куплена, и с сентября в робототехнику пойду, там кружок бесплатный при школе.
— Тебя настроили! — Алла резко развернулась к сестре. — Ты ему про деньги наговорила, да?
— Мне не надо было наговаривать, — сказала Светлана.
— Мам, — сказал Кирилл. И вот тут у него дрогнул голос, единственный раз за весь август. — Я твоё сообщение прочитал. Которое ты не туда отправила. Восьмого июля. Где «пусть Светка возится, ей всё равно одиноко» и «до сентября точно не заберу, может и до нового года».
В комнате стало так тихо, что слышно было, как во дворе хлопнула дверца машины.
— Я не то имела в виду.
— А что? — спросил он. Просто спросил, без злости. — Мам, я не дурак. Я всё лето знал. Я просто ждал, приедешь ты или нет. Ты приехала тридцать первого августа, когда школа. Не в июле. И не когда у меня щека раздулась.
— Кирилл…
— Я тебя не бросаю. Ты приезжай. Правда приезжай, я нормально буду. Только жить я буду здесь.
Алла постояла ещё немного, глядя куда-то между сыном и сестрой. Потом схватила сумку и в дверях обернулась — уже без слёз, с сухой злостью:
— Ну и подавитесь. Обе.
— Алла Николаевна, — сказала Ольга Дмитриевна, не повышая голоса. — К нам всё равно придётся зайти. По пособию будет проверка, и лучше вы придёте сами, до того как начнут взыскивать переплату. И заявление подписать вам по-прежнему выгоднее, чем идти в суд. Подумайте до пятницы.
Дверь хлопнула. На лестнице стучали каблуки — быстро, вниз, через ступеньку. Как в детстве, когда Алла убегала из дома навсегда и возвращалась к ужину.
Только теперь за ней никто не побежал.
Постоянную опеку установили в декабре, после школы приёмных родителей, которую Светлана честно отсидела все восемь недель, меняясь сменами и один раз задремав на занятии про возрастные кризисы.
Алименты Игорь перевёл на счёт сына с сентября. Он вообще как-то ожил: звонил каждую неделю, в октябре приехал на два дня, привёз Кириллу зимнюю куртку, а Светлане — коробку конфет, стоял в прихожей и говорил: «Спасибо. Я… в общем, спасибо».
Пособие у Аллы сняли на первой же проверке, и переплату теперь удерживали. В материнской двушке она осталась одна: Виталий куда-то испарился ещё в ноябре, и Светлана узнала об этом от той же общей знакомой.
Сыну Алла звонила. Сначала раз в месяц, потом чаще. Один раз приехала — с пакетом мандаринов и виноватым лицом. Кирилл разговаривал вежливо, про то сообщение не вспомнил ни словом, на прощание обнял.
Телефон у него зазвонил в тот вечер второй раз, когда Светлана уже поставила на стол котлеты.
— Мам, я перезвоню. У нас ужин.
Он положил трубку экраном вниз и сел.
— Много сделали?
— На двоих.
— Тогда я посуду.
Я не сделаю этого никогда и ни за что