— Вер, ну кто так живёт, — сказала Снежана и провела пальцем по стене в коридоре. — Это ж обои из девяностых. У бабушки такие были.
— У бабушки были бежевые, в цветочек. Эти в полоску. Мы их шесть лет назад клеили.
— Тем более. Их уже никто не делает. Такие только в поликлиниках остались.
Я сидела в мастерской с лупой в глазу и разбирала «Победу» пятьдесят шестого года. Её принёс Сухарев, сосед через три дома. Ходили часы хорошо, просто Сухарев уронил их в таз с водой. Снежана стояла в дверях с кружкой моего кофе и разглядывала коридор, как риелтор.
— Тут надо как в гостиной. — Она показала кружкой на арку. — Венецианку, с переливом. Сто восемьдесят тысяч, зато смотрится на миллион.
— Сто восемьдесят — это много.
— Это для тебя много. — Снежана отхлебнула. — Ты всю жизнь в копейках сидишь со своими часиками. Мне за тебя, Вер, иногда неловко. Дом такой, а живёте как в общаге.
Мимо мастерской пронёсся Марк, мой племянник. На шее у него болтались на шнурке пластмассовые часы с динозавром: ремешок от них оторвался ещё летом, и Марк носил их, как носят ключ от квартиры.
— Мам, сколько время?
— У тёти Веры спроси, у неё их полный стол.
Я вынула лупу.
— Снеж. Ты в этом доме живёшь одиннадцать месяцев. Бесплатно.
— Ну и что? Я твоя сестра. Мы семья. Мама бы так хотела.
Мама так бы и хотела. Только мамы восемь лет как не было, и чего бы она хотела, теперь каждая из нас решала сама.
Снежана приехала к нам в прошлом ноябре. Ей сорок один, мне сорок восемь. У неё двое: Кире десять, Марку шесть. Муж ушёл к девушке из своего автосалона, квартиру они снимали, одной платить стало нечем. Она позвонила в десять вечера и плакала так, что я половину слов не разобрала.
Дом у нас под Владимиром, в Сновицах, сто шестьдесят метров, два этажа. Купили его шесть лет назад: продали двушку в городе, добрали ипотекой, и Толя закрыл её досрочно позапрошлой весной. Внизу кухня, гостиная, моя мастерская и комната Федьки. Наверху наша спальня и ещё две комнаты, пустые. Денег на всё сразу не было, да и нужды. Федьке пятнадцать, ему своей хватало.
— Толь, — сказала я тогда. — Снежка с детьми. Пусть поживут наверху, пока она на ноги не встанет?
Толя чинил на кухне розетку, отвёртку держал во рту. Вынул.
— Места хватит. Только чтоб недолго.
— Недолго, — пообещала я.
Через месяц Снежана попросила её прописать: Киру переводить в здешнюю школу, Марка в садик, а без регистрации никуда. Толя поворчал, но мы оба, как собственники, сходили с ней в МФЦ и подписали согласие. Её с детьми зарегистрировали у нас по месту жительства. Тогда я решила, что это мелочь.
Деньги у сестры появились в феврале. Сначала мелочи: шторы в детскую, пушистый ковёр, ночник в форме луны для Марка. В марте во двор заехала «Газель» и выгрузила угловой диван, серый, на котором можно было лечь вчетвером.
— Это куда? — спросил Толя. Он стоял в дверях в домашних штанах.
— В гостиную. Ваш старый можно на дачу.
— У нас нет дачи.
— Ну, значит, выкинуть. Он всё равно продавленный.
Наш диван Толя отнёс в гараж. Ничего не сказал, только вечером долго сидел там на нём, среди банок с саморезами.
В апреле Снежана заказала кухню. В нашем доме, на место нашей: белую, глянцевую, с островом.
— Твоя же старая, — сказала она. — Тебе не жалко?
Мне было жалко. Нашу кухню мы с Толей выбирали неделю, а собирал он её сам, два выходных подряд. Я открыла рот, но Толя тронул меня за локоть.
— Да пусть, Вер. Она же твоя сестра. Мне что, за шкафы с ней воевать?
Глянцевая кухня встала на место нашей. Нашу Толя по частям перенёс в гараж и сложил у стены, переложив дверцы картонками.
В мае пришли мастера. Венецианка в гостиной, ламинат наверху, новые двери, в детской подвесной потолок со звёздами.
— Снеж, — сказала я, когда пришёл счёт за свет на девять тысяч: мастера две недели гоняли перфоратор и тепловую пушку. — Откуда деньги?
— Алименты отсудила. — Она даже не обернулась. — Вадик наконец раскошелился. И премию дали.
— Какую премию? Ты администратор в салоне.
— Ну, бонусы. Вер, ты что, мои деньги считаешь?
— Я свет считаю. Девять тысяч.
— Ну оплати, потом отдам.
Она не отдала. Ни за свет, ни за газ, ни за воду. Мы с Толей платили за дом, как и раньше, только теперь на шестерых. Зимой газ со светом выходили тысяч под двенадцать.
— Вер, — сказал Толя в июне. Мы сидели на её кухне, за её островом, на высоких табуретах, с которых у Толи съезжали ноги. — Тебе не кажется, что мы в гостях?
— Кажется.
— Я посмотрел, сколько такая кухня. Триста сорок тысяч. Диван сто шестьдесят. Штукатурка сто восемьдесят. Двери, потолок, ламинат. Это под миллион, Вер.
— Она говорит, алименты.
— Вадик её в салоне машины продаёт. Ему такие деньги не снились.
— Толь, ну что ты хочешь? Чтобы я сестру с детьми выгнала?
— Нет. Я хочу, чтобы ты спросила. По-настоящему спросила, а не как ты обычно, между делом.
Я спросила. Вечером, когда дети легли. Снежана сидела на новом диване, закинув ноги на подлокотник, и листала телефон.
— Вер, ты опять. Ну отложила. Ну заработала. Ну помогли. Я же не у тебя прошу. Я, между прочим, твой дом облагораживаю. Ты бы сто лет с этими обоями сидела.
— Спасибо, — сказала я.
— Вот. И не начинай. — Она перевернулась на бок. — Я тебя люблю, но ты как старуха. Всё считаешь, всё боишься. Муж зарабатывает, дом есть, а ты сидишь с лупой за копейки и на шторах экономишь. Это нищета в голове, Вер. Не в кошельке. В голове.
Конверт я нашла в конце августа в мусорном ведре, под упаковкой от новых подушек. Серый, плотный, со штампом мирового судьи Суздальского района. Внутри ничего не было.
Чужие письма я не читаю. Но адрес на конверте был мой.
Спрашивать я не стала. С часами так же: если встали, их не трясут, а открывают крышку. Вечером я села за компьютер в мастерской, открыла на сайте приставов банк данных исполнительных производств и набрала: Колосова Снежана Игоревна, Владимирская область.
Строчка нашлась одна. Кредитный договор, судебный приказ, шестьсот сорок одна тысяча. Отдел судебных приставов Суздальского района.
Через день за своей «Славой» пришла Валентина Сергеевна Ермолаева. Она много лет вела жилищные дела в городской юридической консультации и носила «Славу» на широком мужском ремне, потому что «на тонком не видно, что часы приличные».
— Валентина Сергеевна, — спросила я, пока она застёгивала ремень. — Если у человека долги, а прописан он у меня, ко мне придут?
Она посмотрела на меня поверх очков.
— Придут, Вера. По месту жительства должника. И всё, что в доме, будут считать его, пока вы не покажете, что это ваше. Собирайте бумажки.
Вечером я показала экран Толе. Он долго смотрел на цифру.
— Она же твоя сестра, — сказал он наконец. — Поговори с ней. Может, ещё можно что-то сделать.
— Я в июне говорила.
— Ещё раз поговори.
Я поговорила. Спросила прямо: Снеж, у тебя с банками всё в порядке? Снежана засмеялась и сказала, что я становлюсь мнительной, как мама. Больше я не спрашивала.
Зато достала из ящика все квитанции на часы, которые лежали у меня в ремонте, и сложила по датам. Толя нашёл в почте чек на телевизор. А в гараже сфотографировал нашу старую кухню, сложенную у стены, с картонками между дверцами.
— Зачем? — спросил Федька.
— Для истории, — сказал Толя.
Приставы пришли в октябре, в четверг, в половине седьмого вечера. Как раз когда Сухарев зашёл за своей «Победой».
У калитки стоял мужчина лет сорока в синей куртке с нашивкой и рядом девушка, совсем молоденькая, с телефоном в руке.
— Добрый вечер. Отдел судебных приставов Суздальского района. Колосова Снежана Игоревна здесь зарегистрирована?
— Здесь. Она на работе.
— Можно и без неё. Сводное производство: банк, шестьсот сорок одна тысяча, и два займа, двести восемнадцать и сто тридцать. Официально у неё двадцать семь тысяч зарплаты, на счетах пусто. Ведём видеозапись. Пройти разрешите?
Сухарев у меня за спиной кашлянул.
— Я, может, потом зайду?
— Стойте, Николай Егорович. Ваши часы готовы.
Толя вышел на крыльцо, он только вернулся с работы и был ещё в куртке.
— Вер, кто это?
— Приставы. К Снежане.
— Сколько?
— Почти миллион.
Он спустился с крыльца.
— Проходите. Только сразу скажу: дом наш, мой и жены. Она тут прописана, но не хозяйка.
— Понимаю, — сказал пристав. — Но в доме, где живёт должник, всё считается её, пока не доказано обратное. Есть документы — показывайте сейчас, не включу. Нет — включу, потом через суд будете исключать.
— Покажем, — сказал Толя.
В гостиной пристав присвистнул.
— Ремонт хороший.
— Не наш, — сказала я.
Девушка снимала, пристав диктовал. Диван угловой, серый.
— Её, — сказала я. И сама удивилась, как легко это вышло.
— Телевизор, шестьдесят пять дюймов.
— Наш. — Толя протянул телефон. — Позапрошлый год, «М.Видео», чек на моё имя, оплата с моей карты.
Пристав посмотрел и кивнул девушке: не пишем.
На кухне он постучал костяшкой пальца по глянцевой дверце.
— Гарнитур с островом.
— Её, — сказал Толя. — Наша кухня в гараже, по частям. Вот фото. Хотите, сходим.
Пристав посмотрел на фото, потом на Толю. Видно было, что такое он слышит часто, а с фотографиями — редко.
— Детские кровати, стол, холодильник не трогаем, — сказал он девушке. — Это обычная обстановка. А остров уже не обычная.
Тут хлопнула калитка, и в прихожую вошла Снежана с пакетом из «Пятёрочки». Увидела девушку с телефоном, пристава у своего острова, Сухарева с кепкой в руках.
— Это что?
Пристав представился и назвал сумму. Снежана дослушала и повернулась ко мне.
— Вер. Скажи им, что это ваше. Кухня, диван. Это ваш дом. Ну скажи.
На меня смотрели все. Федька стоял на лестнице, наушники сдвинуты на шею. Наверху Марк что-то спросил у Киры, Кира на него шикнула.
— Снеж, — сказала я. — Ты год говорила, что это твой ремонт. Что ты мой дом облагораживаешь. Что у меня нищета в голове. А пришли приставы, и это вдруг стало наше?
— Это другое! Вы что, не понимаете? Они же всё увезут.
— Договор на кухню на кого? — спросил Толя.
Снежана промолчала.
— На тебя, — сказал он. — И кредит на тебя. Я врать не буду, Снеж. Ни за тебя, ни за твой остров. Что наше, то наше. Что твоё, то твоё.
Пристав продиктовал: «Гарнитур кухонный, белый глянец, с островом». Ответственным хранителем записали саму Снежану. Она расписалась, что не продаст и не вывезет собственный диван, и ручку положила мимо стола.
Потом пристав дошёл до моей мастерской, открыл дверь и остановился. На верстаке, на бархатной подложке, лежали часы, штук двенадцать. «Победа» Сухарева. «Слава» в позолоченном корпусе. Двое швейцарских из ювелирного «Агат» на Большой Московской, на чистку. Карманные, серебряные, с гравировкой на крышке.
— А это?
— Это не моё. И не её. Это клиентов. Я часовщик.
— Часовщик, — повторил он, и девушка с телефоном улыбнулась.
Я открыла ящик и выложила стопку квитанций. На каждые часы — квитанция приёма в ремонт: фамилия клиента, дата, номер, моя подпись. Тридцать лет так работаю, с тех пор как пришла девчонкой в «Ремонт часов» на Дворянской. Без квитанции ничего не беру.
— «Победа» — Сухарев, вот он стоит.
— Мои, — сказал Сухарев. — Я их в таз уронил.
— «Слава» — Ермолаева. Швейцарские — «Агат», вот договор с ними. Серебряные — Дмитрий Олегович, вчера принёс.
Пристав перелистал квитанции и прикрыл дверь мастерской.
— Не описываем. — Он помолчал. — Знаете, сколько раз люди не могут доказать, что телевизор их? А у вас на каждые часы бумажка.
— Работа у меня такая, — сказала я. — Время учитывать.
Сухарев забрал «Победу», послушал её у уха и уже в калитке сказал мне, что никому ни слова. К утру про приставов знали все Сновицы.
Копию акта пристав оставил на острове. Снежана села на диван, который пока ещё был её, и закрыла лицо ладонями.
— Это кредит, — сказала она в ладони. — Кредит и два займа. Я думала, отдам. Думала, Вадик начнёт платить, меня в салоне старшей поставят. А Вадик не платит. Я на алименты подала, а он оформился на минималку. Девять тысяч в месяц на двоих детей. Девять. И что мне было делать? Жить, как ты, с обоями из девяностых?
— Жить по средствам, — сказал Толя.
— Тебе легко говорить. У тебя дом.
— У меня дом, потому что мы с Верой всю жизнь по средствам живём.
Снежана отняла ладони от лица и посмотрела на меня.
— Ты знала. У тебя квитанции по датам лежали. Ты знала, Вер.
— Знала. С августа. Я тебя два раза спрашивала.
На следующий день я позвонила Ермолаевой.
— Пока она прописана у вас, к вам будут ходить по каждому новому долгу, — сказала Валентина Сергеевна. — А займы, Вера, последними редко бывают.
— А выписать её?
— Без её согласия только через суд. Сестра собственнику не супруга и не ребёнок, хозяйство у вас раздельное. Суд признает, что она утратила право пользования, но это месяца три-четыре.
Вечером я села с сестрой на кухне. На её кухне, за её островом с биркой пристава.
— Снеж. Ты всё время говоришь, что дом общий. Что мы семья. Давай тогда как в семье. На бумаге.
— Что на бумаге?
— Договор. Ты снимаешь у нас две комнаты наверху. По-родственному, двенадцать тысяч в месяц, однушка в городе дороже. Плюс половина коммуналки, зимой это ещё тысяч шесть. За этот год твоя половина за свет и газ вышла пятьдесят четыре тысячи, я посчитала. Их я не прошу. Подписываем здесь, на кухне, как люди.
Снежана смотрела на меня долго.
— Ты с меня деньги брать будешь? С сестры? У которой двое детей и долги?
— Буду, Снеж. Ты сама говорила, дом общий. Общий — это когда платят оба. Когда платит один, это гости. А гости через год хозяевам кухню не меняют.
Договор она не подписала. Месяц искала квартиру и нашла однушку в Юрьевце, на окраине, за двадцать две тысячи. Тёте Гале, маминой подруге, сказала, что «Верка выгнала с детьми на улицу», и тётя Галя потом три дня не брала у меня трубку. Выписалась вместе с детьми сама, через МФЦ, без всякого суда. Толя ей прямо сказал: иначе подаст иск, а прописка у нас её от приставов всё равно не спрячет, они найдут её и по новому адресу.
За неделю до её переезда приехала другая «Газель». Грузчики под видеозапись вынесли глянцевый гарнитур и серый диван. Ночник-луну не взяли, детское. Двери и штукатурку забрать было нельзя, они теперь были частью дома.
Толя за выходные собрал из гаража нашу старую кухню. Сам, как шесть лет назад. Подогнал дверцы, поменял две петли. Кухня встала криво на полсантиметра: пол под глянцевым гарнитуром Снежанины мастера зачем-то выровняли, а наша кухня была подогнана под старый, с наклоном.
— Подложу картонку, — сказал Толя. — Из тех, что между дверцами были.
— Подложи.
В субботу Снежана выносила к машине последние пакеты. В коридоре она остановилась у арки.
— Штукатурку вам оставляю, — сказала она. — Хоть одна стена в доме будет как у людей.
Я ничего не ответила. Она пошла к машине.
Марк зашёл ко мне в мастерскую уже в куртке. Под мышкой у него был ночник-луна, а в руке часы с динозавром на шнурке.
— Тётя Вера, а вы такие тоже чините?
— Чиню. Давай.
Я посадила его на табуретку рядом с верстаком, надела лупу и поставила вместо шнурка кожаный ремешок из своих запасов, коричневый, от старого «Полёта». Ремешок был длинный, пришлось проколоть новую дырку шилом. Марк смотрел не моргая.
— Сколько стоит? — спросил он серьёзно, когда я застегнула часы у него на руке.
— Нисколько. По-родственному.
Он подумал.
— А мама сказала, что по-родственному вы теперь деньги берёте.
— За комнаты, — сказала я. — А за ремешок нет.
Марк кивнул, как взрослый, и побежал к машине. Снежана сигналила со двора. Через открытую дверь я слышала, как он говорит матери: «Смотри, ремешок кожаный, настоящий». Снежана что-то ответила. Машина уехала.
Толя заглянул в мастерскую.
— Всё?
— Всё.
— Пойдём, — сказал он. — Чайник поставлю. На нашей кухне.
Родня решила, что можно всё. Я напомнила: можно не приходить. А дальше они услышали то, чего точно не ожидали…