— Оль, ты мне только всё перенеси, как было, — попросила Валентина Сергеевна и положила на кухонный стол оба телефона. — Чтобы я потом ничего не искала. Я привыкла, где что лежит.
Старый телефон свекрови третий год держался на резинке для денег, потому что крышка перестала защёлкиваться. Новый Ольга с Димой купили ей ко дню рождения. Выбирали вдвоём, а платила Ольга: она как раз закончила заказ на таблички для новой школы в Южном, сорок кабинетов, два вечера после смены и двадцать четыре тысячи сверху. Телефон стоил двадцать три девятьсот девяносто. Оставшийся червонец Ольга отдала Егору, и тот полдня прикидывал, что на него можно купить, пока не выяснил, что почти ничего.
Контакты переноситься не захотели. Старый аппарат упрямо отказывался что-либо отдавать новому, и Ольга, махнув рукой, стала перебивать номера вручную, благо их было всего шестьдесят с чем-то. Валентина Сергеевна тем временем заполняла квитанции за свет и воду, сверяясь с толстой тетрадкой, где показания счётчиков были записаны с две тысячи девятого года.
Список у свекрови, как и всё у неё в квартире, был подписан на совесть. «Димочка». «Ирочка». «Егорушка внучок». «Костя зять наш». «Тамара Гусева». «Толя сантехник хороший» и сразу под ним «Толя сантехник не звонить». Ольга даже хмыкнула, представив, как эти два Толи однажды столкнутся в одном подъезде. «Регистратура». «Пенсионный, Лидия Ивановна». А на букву «Ж» нашёлся её собственный номер, подписанный так: «Жена Димы (временно)».
Сначала она решила, что ошиблась, и сверила цифры. Номер был её, тот самый, который она не меняла с девятнадцати лет, с тех пор как приехала из Кинешмы поступать в Тверь.
— Валентина Сергеевна, а это у вас кто? — Ольга развернула к ней старый телефон экраном.
Свекровь глянула мельком и снова уткнулась в квитанции.
— Ну ты же. Твой номер.
— Я вижу, что мой. А почему временно?
— Да это я давно записала, когда вы только познакомились, — без всякого смущения ответила Валентина Сергеевна. — Не обращай внимания. Перепиши как есть, я по буквам привыкла искать.
И Ольга переписала как есть. Набрала по буквам, со скобочками, нажала «сохранить» и зачем-то сфотографировала экран старого телефона своим. На всякий случай, хотя никакого такого случая она себе не представляла.
В маршрутке она вспоминала, как Дима двенадцать лет назад впервые привёл её знакомиться. Валентина Сергеевна тогда ещё работала в паспортном столе, тридцать лет стажа, и первым делом спросила не про родителей и не про работу, а про прописку.
— Прописка у меня в Кинешме, — честно сказала Ольга. — А здесь временная регистрация, я комнату у вокзала снимаю.
— Временная, значит, — повторила будущая свекровь и больше к этой теме не возвращалась.
Ольга тогда обрадовалась, что так легко проскочили. А теперь выходило, что ничего они не проскочили, просто её записали куда положено.
Дима посмотрел фотографию вечером, когда Егор ушёл в комнату доделывать окружающий мир, и засмеялся.
— Ну мама, — покачал он головой. — Она же у меня такая. У неё банки с гречкой подписаны, какого года гречка.
— Гречку она подписывает, чтобы старую с новой не перепутать, — не поддержала веселья Ольга. — А меня зачем?
— Оль, да она забыла про это давно. Записала сто лет назад и забыла.
— Не сто, а двенадцать. Из них одиннадцать я замужем за её сыном. И сегодня я это своими руками перепечатала в новый телефон, который сама ей купила.
— Ну так переписала бы, раз не нравится.
— Она сказала, как есть.
— Ну и не бери в голову, — отмахнулся Дима. — Это просто буквы в телефоне. Какая разница, кто у кого как записан.
— Хорошо. А ты знаешь, как ты у меня записан?
— «Дима», наверное.
— «Дима». Пока.
— В смысле пока?
— В прямом. Пока просто «Дима».
Муж посмеялся, но как-то неуверенно. А поздно вечером, когда Ольга была в душе, она слышала, как он возится с её телефоном на тумбочке, и ей стало смешно.
— Ты же говорил, никакой разницы, — не удержалась она, когда вышла.
— Я время смотрел, — буркнул Дима.
— На моём телефоне.
— На твоём ближе лежал.
До годовщины оставалось меньше месяца. Дима где-то вычитал, что одиннадцать лет — это стальная свадьба, и теперь сообщал об этом всем подряд, включая лифтёров из своей бригады. Ольга про сталь знала побольше мужа. Она двенадцатый год гравировала по металлу и точно знала, что нержавейка материал упрямый: что на ней выбил, то и останется.
Мастерская, где работала Ольга, занимала угол на первом этаже торгового центра у вокзала, между аптекой и салоном связи. Над стойкой висела вывеска «Ключи. Гравировка. Ремонт обуви», и всё, кроме гравировки, было на Рафике. Рафику было шестьдесят, он двадцать пять лет точил ключи, ставил набойки и знал про людей, по его собственным словам, всё, что можно узнать по стоптанным каблукам.
— Временно, — повторил Рафик, выслушав историю, и показал на табличку у себя на стойке. — Вот это видишь?
На табличке было написано «Перерыв 15 минут».
— Я её в семнадцатом году повесил, когда за фурнитурой на рынок отъехал, — пояснил он. — Пятнадцать минут девятый год идут. Ничего нет постояннее временного, Оля.
— Спасибо, утешил.
— Я не утешаю, я как есть говорю. Иди и требуй, чтобы переписала.
— Чего требовать? Чтобы свекровь меня в телефоне по-другому назвала? Это же смешно, мне тридцать семь лет.
— Если смешно, чего ты мне это третий раз рассказываешь?
Ольга не нашлась с ответом и ушла к своему станку, где её ждали тридцать медалей для детского шахматного турнира. На каждой надо было выбить фамилию, и фамилии, как назло, попались длинные.
— Меня тёща двадцать лет Рафаэлем звала, — крикнул Рафик из-за стойки. — Полностью, по паспорту. Чтобы я не забывал, что я ей не родной, а чужой человек с длинным именем.
— И что ты сделал?
— Ничего. Сапоги ей однажды перешил, финские, зимние. Она их в три ателье носила, никто не брался. После этого Рафиком стала звать.
— То есть всё-таки не требовать?
— Я тебе про сапоги рассказал, а ты делай как знаешь, — пожал плечами Рафик. — Я ж не говорю, что сапоги всем помогают.
Мама, Надежда Павловна, выслушала дочь по телефону и вздохнула так, будто ей рассказали что-то давно известное.
— Оля, не связывайся, — посоветовала она. — Я у бабы Нюры, у отцовой матери, двадцать лет «эта» была. «Эта пришла», «эта опять соли не досыпала». И ничего, жила. А потом два года её досматривала, лежачую, и она меня под самый конец Надей звать стала.
— Мам, я не хочу двадцать лет ждать, пока меня Надей назовут.
— Тебя Надей никто и не назовёт, ты Оля, — резонно заметила мать. — Свекровь — это надолго, а телефон этот твой — ерунда. Подожди, само рассосётся. Ты лучше скажи, Егор природные зоны выучил? Ты в прошлый раз говорила, у него с тундрой беда.
Золовке Ольга позвонила сама, хотя и понимала, что зря.
— Ир, ты знала, как мама меня записала?
— Временно-то? — сразу сообразила Ира. — Знала, конечно. Оль, ну это же мама. Она меня до тридцати лет записывала «Ира позвонить в субботу». Чтобы я не забывала, что это я ей по субботам звоню, а не она мне.
— А Костя у неё «наш». Вы три года женаты.
— Так Костя ей смеситель поменял и полки в коридоре повесил, — простодушно объяснила золовка. — Он рукастый.
— А я ей одиннадцать лет Госуслуги заполняю, к врачам записываю и вот телефон купила. Видимо, руки не те.
— Ой, да не придумывай, — засмеялась Ира. — Мама тебя уважает. Просто она так устроена: зять — это зять, а невестка — это ещё посмотрим.
А в пятницу к стойке подошла бойкая женщина лет шестидесяти с бархатной коробочкой и попросила выгравировать на серебряной ложке имя внука.
— На первый зуб, — гордо пояснила она. — Пишите «Матвей» и дату. Только красиво, с завитушкой, не как на казённой табличке.
Ольга стала выписывать квитанцию, спросила фамилию и услышала: «Гусева Тамара Петровна». Рука сама остановилась над бланком, а заказчица тем временем пригляделась к ней повнимательнее.
— А я тебя знаю, — обрадовалась она. — Ты ж Валина невестка, Оля. Я у вас на свадьбе рядом с Валей сидела. Сколько вы уже, лет десять?
— Одиннадцать.
— Одиннадцать, — со вкусом повторила Тамара Петровна. — А Валька мне до сих пор коробку конфет должна. «Вдохновение», большую. Мы с ней прямо на свадьбе поспорили. Она говорит: года не протянут, девка приезжая, прописка временная, а Димка у меня домашний. А я говорю: протянут, у неё глаза спокойные. И вот, пожалуйста.
— И что, не отдала? — не поверила Ольга.
— Говорит, рано считать, мол, пока не окончательно. Она ж паспортистка, у неё человек или временно, или постоянно, середины не бывает. — Тамара Петровна спохватилась. — Ты ей только не говори, что я рассказала. Ложечку к среде сделаешь?
Ложечку Ольга сделала к среде, с завитушкой, как просили. А сама весь вечер пересчитывала: одиннадцать лет замужем, ипотека на двадцать, сын в четвёртом классе, и всё это время она, оказывается, была чьей-то несъеденной коробкой конфет.
И всё-таки она решила подождать. Рассуждала примерно как мама: свекровь надолго, телефон ерунда, а Дима в этой истории, если по-честному, ни в чём не виноват. Ну, почти ни в чём. Выглядеть смешной тоже не хотелось. Не хватало ещё, чтобы она, взрослая женщина, бегала по родне и выясняла, кто там на неё ставил и что проиграл.
Мысли при этом скакали как хотели. То Ольга говорила себе, что ей всё равно, то ночью сочиняла длинную речь, после которой Валентина Сергеевна плакала и просила прощения. То вспоминала, как свекровь две недели сидела с Егором, когда тот в садике что-то подхватил и весь пошёл пятнами, а Ольгу на работе не отпускали, и становилось стыдно за свою речь. А потом она сама звонила свекрови, представляла, как у той на экране высвечивается «Жена Димы (временно)», и голос сам собой делался суше.
В воскресенье обедали, как обычно, у Валентины Сергеевны. Свекровь положила Ольге самый большой кусок курицы, спросила про работу, похвалила новые сапоги и пожаловалась, что в бассейне «Юность» по пенсионному абонементу опять поменяли расписание. Теперь ходить ей в понедельник и пятницу, а в среду она, как и раньше, свободна и Егора из школы заберёт.
— Валентина Сергеевна, а вы в новом телефоне во всём разобрались? — как бы между делом спросила Ольга.
— Разобралась, — кивнула свекровь. — Удобный. Буквы крупные.
— И всех нашли, кого надо?
— Всех.
Дима под столом наступил Ольге на ногу, и больше она не спрашивала. Так прошло ещё три недели.
Двойку по окружающему миру Егор принёс во вторник. Природные зоны так и не выучил, перепутал тундру с тайгой и большой беды в этом не видел, потому что, по его словам, «там и там холодно». Ольга беду видела и забрала у него телефон до пятницы.
В среду Валентина Сергеевна, как всегда, забрала внука после уроков, накормила и, раз уж его телефон был под арестом, дала ему свой.
— Позвони маме, — велела она. — Скажи, что ты поел и уроки сделал, пусть к семи забирает.
Ольга увидела на экране «Валентина Сергеевна», услышала голос сына, пообещала заехать и ничего не заподозрила. Егор всю дорогу домой рассказывал про какого-то Савельева, который на физкультуре залез на канат до самого потолка, а вечером, когда сели ужинать, вдруг повернулся к отцу.
— Пап, а мама временно кто?
Дима как раз накладывал себе макароны и замер с ложкой.
— В каком смысле?
— У бабушки в телефоне мама записана «Жена Димы временно». В скобочках, — обстоятельно пояснил Егор. — Я маму искал, думал, там «Оля» или «мама Егора». А она на «Ж». Временно — это как?
Ольга молчала, ей было даже интересно, что ответит муж.
— Бабушка пошутила, — нашёлся Дима.
— А почему смешно?
— Ну это такая взрослая шутка.
— А меня она как записала? Я посмотрел: «Егорушка внучок», — продолжал сын, загибая пальцы. — Тебя «Димочка». Тётю Иру «Ирочка». А дядю Костю «Костя зять наш». Он же тоже не родной, он просто на тёте Ире женился. Почему он наш, а мама временно?
Дима посмотрел на жену, но Ольга ела макароны и помогать не собиралась.
— У Савельева папа сначала был просто папа, а потом стал воскресный, — сообщил Егор уже тише. — Он сам так говорит. Вы разводиться будете?
— Нет, — в один голос ответили Ольга и Дима.
— Точно?
— Точно, — твёрдо сказал Дима. — Мы с мамой одиннадцать лет вместе и дальше будем вместе.
— Тогда надо бабушке сказать, чтобы переписала, — рассудил Егор и потянулся за хлебом. — А то она перепутает. Мне телефон до пятницы так и не отдадут?
— Не отдадут, — сказала Ольга.
— Я так и думал.
Когда сын ушёл спать, Дима долго мыл одну и ту же сковородку.
— Я с ней поговорю, — сказал он наконец.
— Ты три недели назад тоже собирался.
— Я думал, само как-нибудь.
— Само как-нибудь, Дима, только у Рафика табличка девятый год висит.
Матери Дима позвонил на следующий вечер и сразу включил громкую связь, видимо, чтобы потом не пересказывать.
— Мам, Егор увидел у тебя в телефоне, как Оля записана. Спрашивал, не разводимся ли мы.
— Ну так скажи ему, что не разводитесь, — не поняла сложности Валентина Сергеевна. — Я тут при чём?
— Мам, перепиши, пожалуйста.
— Дима, это мой телефон. Как хочу, так и записываю. У меня там Толя сантехник «не звонить» записан, и ничего, Толя живёт и не обижается.
— Толя не знает.
— Вот и Оля бы не знала, если бы не полезла.
— Она не полезла, она тебе контакты переносила. Ты сама просила.
— Ой, ну раз ей так надо, пусть сама и переписывает, — раздражённо бросила свекровь. — Она мне этот телефон настраивала, она в нём лучше меня разбирается. А мне копаться некогда.
И положила трубку, не попрощавшись. Дима развёл руками.
— Ну вот. Сама сказала.
— Сказала, — согласилась Ольга. — Значит, перепишу.
— Оль, она же не всерьёз.
— Зато я всерьёз.
К свекрови Ольга поехала в четверг после смены, одна. Валентина Сергеевна открыла дверь, совсем не удивилась, будто ждала, и сразу ушла на кухню, где на столе опять лежали квитанции и тетрадка со счётчиками. Ольга разулась, прошла следом и села напротив.
— Вы вчера сказали Диме, чтобы я сама переписала, — спокойно начала она. — Я приехала переписать.
— Я это сказала не для того, чтобы ты приезжала.
— А для чего?
— Чтобы от меня отстали.
— Не отстанем. Дайте, пожалуйста, телефон.
Валентина Сергеевна помолчала, потом всё-таки подвинула к ней телефон через весь стол.
— Бери, — сказала она с неожиданной горечью. — Двадцать три девятьсот девяносто. Ты купила, ты и хозяйка.
— Телефон ваш, это подарок, — не согласилась Ольга. — А запись про меня.
Она нашла контакт, нажала «изменить», стёрла «Жена Димы (временно)» и стала набирать новое. Свекровь не выдержала и вытянула шею.
— Что пишешь?
— «Ольга. Семья».
— С точкой?
— С точкой.
— Так не пишут, — тут же возразила бывшая паспортистка. — Или «Ольга», или «Оля невестка». Точка посередине — это неграмотно.
— Пусть будет неграмотно.
Ольга нажала «сохранить» и положила телефон обратно, рядом с тетрадкой. Валентина Сергеевна на него даже не посмотрела. Минуты две они сидели молча, только у соседей за стенкой бубнил телевизор.
— Думаешь, я тебя не люблю? — спросила вдруг свекровь.
— Думаю, вы меня одиннадцать лет держите на всякий случай.
Валентина Сергеевна поднялась, выдвинула ящик буфета и достала старую записную книжку в клеёнчатой обложке, разбухшую от вложенных бумажек. Полистала и положила перед Ольгой, раскрытую на букве «К».
Там аккуратным почерком было выведено «Коля, муж», рабочий номер и телефон какого-то гаражного кооператива. Всё это было перечёркнуто крест-накрест синей ручкой, с таким нажимом, что в одном месте страница порвалась.
— Четырнадцать лет он у меня мужем был, — сказала Валентина Сергеевна. — А потом я его зачёркивала. При детях, вот на этой кухне. Дима в шестом классе был, Ира во втором. Ира всё спрашивала, зачем я книжку порчу.
Про свёкра Ольга знала немного: ушёл к другой, когда Дима был школьником, живёт где-то под Ржевом, сыну звонит на Новый год и на день рождения, если не забудет.
— Я с тех пор всех так записываю, чтобы потом не зачёркивать, — продолжала свекровь. — Ирку замуж выдала, Костю записала «зять». Если что, спрос с Иры, она дочь. А Дима сын. Жена у сына сегодня одна, завтра другая, а мать у него одна.
— Я не Коля, Валентина Сергеевна.
— Коля тоже был не Коля, пока не ушёл.
— Уходил-то не я, — напомнила Ольга. — И я никуда не собираюсь. У нас с вашим сыном ипотека до тридцать пятого года, ребёнок в четвёртом классе и стальная свадьба через две недели. Какая я после этого временная?
— Посмотрим, — по привычке ответила свекровь, но уже без прежней уверенности.
— Вы смотрите, а Егор вчера спрашивал, разводимся ли мы. — Ольга встала. — Мне не нужно, чтобы вы меня любили. Мне нужно, чтобы сын такого не спрашивал. А если когда-нибудь разведёмся, перепишете обратно. В телефоне зачёркивать не надо, там стёр, и никаких следов. Я сейчас проверила.
Валентина Сергеевна закрыла книжку и убрала в ящик. Ольга уже обувалась в коридоре, когда та крикнула с кухни:
— Точку хоть убери. Некрасиво.
— Не уберу, — ответила Ольга и закрыла за собой дверь.
Дома её ждал Дима, который успел созвониться с матерью раньше, чем Ольга доехала.
— Она говорит, ты пришла и хозяйничала в её телефоне, — сообщил он с порога.
— А ты что?
— А я сказал, что она сама разрешила. А она сказала, что много чего говорит и не обязательно всё слушать.
— Удобно устроилась, — хмыкнула Ольга.
Ночью Ольга долго не могла уснуть и всё считала. Свёкор ушёл двадцать семь лет назад. Валентине Сергеевне тогда было тридцать семь, ровно как Ольге сейчас, и она на той самой кухне зачёркивала мужа синей ручкой, а двое детей смотрели. Ольга попробовала представить, как сама зачёркивает Диму при Егоре, и не смогла. Потом подумала, что Валентина Сергеевна до того вечера, наверное, тоже не могла. Так ли уж правильно она сегодня поступила, Ольга была уже не настолько уверена, как в маршрутке по дороге туда. Но точку убирать всё равно не собиралась.
В следующую среду Валентина Сергеевна Егора из школы не забрала. Утром позвонила Диме и сообщила, что в бассейне снова поменяли расписание и ходить ей теперь как раз по средам. Ольга подозревала, что поменялось оно ровно в четверг вечером, но спорить не стала и пошла отпрашиваться.
— Иди, иди, — махнул рукой Рафик и повесил на её половину стойки вторую табличку «Перерыв 15 минут». Таких у него, как выяснилось, был целый запас. — Медали твои никуда не убегут.
Егор, увидев маму у школы посреди рабочей недели, обрадовался так, будто ему досрочно вернули телефон, и всю дорогу допытывался, почему бабушка променяла его на бассейн. Ольга сказала, что у бабушки теперь такое расписание. Егор подумал и заметил, что расписание у бабушки какое-то временное.
Ира позвонила в тот же вечер.
— Мама мне полчаса про тебя рассказывала, — без предисловий начала она. — Оль, ты, конечно, сильная. Я бы так не смогла. Но вообще-то это её телефон, она там хоть «Баба Яга» может написать.
— Может, — согласилась Ольга. — Только пусть тогда сама Егору объясняет, почему его мать временная.
— Да я не говорю, что ты не права, — сразу сдала назад золовка. — Я говорю, что я бы не смогла. Костя, кстати, сказал, что ты молодец. Ну, ему можно, он у неё «наш».
Мама из Кинешмы, узнав подробности, долго охала.
— В чужом телефоне хозяйничать — это, Оля, некрасиво, — сказала она. — Я бы бабе Нюре такого никогда не сделала.
— Мам, ты у неё двадцать лет «эта» была.
— Была, — согласилась мать и неожиданно добавила: — А теперь вот думаю, может, и зря терпела. Не знаю. Ты там смотри, чтобы Дима не обиделся.
Дима не обиделся. Он только вздыхал и теперь через среду сам отпрашивался с работы пораньше, чтобы Ольге не приходилось каждый раз кланяться Рафику.
В воскресенье они всё-таки поехали к свекрови обедать. Валентина Сергеевна держалась вежливо и прохладно, курицу Ольге положила, но про сапоги в этот раз ничего не сказала. Егор весь обед вертелся, а в машине по дороге домой вдруг доложил:
— Мам, я проверил. Ты там у бабушки так и записана, как ты сделала. Только точку она убрала.
— А ты зачем проверял? — изумилась Ольга.
— Для порядка, — серьёзно ответил сын.
— Весь в бабушку, — развеселился Дима.
— Теперь там «Ольга Семья», — продолжал Егор. — Как будто у тебя фамилия такая. Это хорошо или плохо?
Ольга подумала и честно сказала, что не знает. Дома она удалила фотографию старого экрана, которую почти месяц хранила неизвестно для чего.
За неделю до годовщины, во вторник, к стойке подошла Валентина Сергеевна. В мастерскую она за одиннадцать лет не заглядывала ни разу.
— Мне надпись сделать, — сказала она и положила на стойку круглый поднос из нержавейки, тяжёлый, ещё в магазинной плёнке. — На стальную свадьбу. Тамара говорит, ты лучше всех в городе гравируешь. Она у тебя внуку ложку делала.
Ольга сняла плёнку и повертела поднос в руках. Сталь была хорошая, толстая, не какая-нибудь жесть.
— Я Тамаре, кстати, коробку «Вдохновения» отнесла, — помолчав, добавила свекровь. — Задолжала ей.
— За что? — спросила Ольга, хотя прекрасно знала за что.
— Не притворяйся. Тамара сама призналась, что всё тебе растрепала.
Ольга притворяться не стала.
— Что писать будем?
— Что положено, то и пиши. Ты лучше знаешь.
— Я не знаю, что у вас положено. Вы скажите.
Валентина Сергеевна посмотрела на поднос, потом на Ольгу.
— «Дмитрий и Ольга». Дату свадьбы. И «одиннадцать лет».
— А в скобочках ничего не надо?
— Не умничай, — отрезала свекровь.
Рафик, который всё это время делал вид, что прибивает каблук, не выдержал.
— Женщина, у нас гравировка навсегда, — сообщил он. — Без скобочек. Пятьсот рублей.
— Я в курсе, — не глядя на него, ответила Валентина Сергеевна и достала телефон, чтобы перевести деньги. — И чек дайте. Я всё с чеками.
— К среде будет готово, — сказала Ольга. — Заберёте?
— В среду с Егором и зайдём. Я его опять из школы беру, бассейн обратно на пятницу перенесли. — Свекровь убрала телефон в сумку. — И скажи ему, чтобы в моём телефоне больше не рылся. Я всё видела.
Когда она ушла, Рафик отложил ботинок.
— Ну вот, — сказал он. — А ты требовать собиралась.
— Я и потребовала.
— Это ты так думаешь, — усмехнулся Рафик. — А она, может, думает, что сама пришла.
Ольга спорить не стала. Положила поднос под станок и начала размечать надпись: «Дмитрий и Ольга», дата, одиннадцать лет.
Обнаглевшая невестка