Витя разложил на столе распечатку и придавил её банкой с шурупами, чтобы не сворачивалась.
– Сорок два, – сказал он. – Считай сама, я три раза считал.
Я вытерла руки о полотенце и села. От листа шёл запах принтера с его работы, тёплого пластика.
Список гостей на нашу серебряную свадьбу. Двадцатое сентября, суббота, кафе «Причал» на набережной.
– Дядю Пашу с Ниной вписал?
– Двенадцатая строка.
Я повела палец сверху вниз. «Тамара Ивановна» – галочка. Следующая строка, «Николай Петрович», была перечёркнута дважды, ровно, будто по линейке.
– Витя. Это что такое?
– Это то, что ты видишь, – сказал он. – Давай без этого.
Он не отвёл глаза и не стал подбирать слова. Он у меня такой: если решил, то смотрит прямо и повторяет одно и то же, пока другой не устанет первым.
– Мой отец четыре года не пьёт.
– Вот и пусть дальше не пьёт. А у нас будет водка на столах, сорок человек и музыка до одиннадцати.
Папа лечился в двадцать первом. Договорился сам, поехал сам, пробыл три недели, а потом до весны ездил куда-то по вторникам и ни разу не сказал куда. Мы про это в семье не разговариваем. Я и сейчас не буду.
– Он кефир нюхает, прежде чем выпить, – сказала я. – Он бутылку в руки не берёт, Витя.
– Лара, я его двадцать пять лет знаю.
– Двадцать пять лет назад он мне туфли на подносе выносил. Забыл?
Витя постучал ногтем по строчке с мамой.
– Тамару Ивановну я оставил. Видишь? Я не из вредности вычёркиваю.
Вот это и было хуже всего. Не крест. Галочка рядом.
– Значит, мама – человек, а отец – риск.
– Отец – риск, – сказал он. – Да.
Он говорил спокойно, тем голосом, каким на заводе объясняет молодым, почему нельзя лезть под кран. Не орал. Ему и не надо орать, он тридцать человек в смене держит одним таким голосом.
– Я не хочу на своей серебряной свадьбе смотреть на дверь, – сказал он. – Один раз в жизни хочу спокойно посидеть.
– А он на неё смотреть должен? Он у нас на кухне сидит и на дверь смотрит?
– Он тут ни при чём.
– Он мой отец.
– Он мой тесть, – сказал Витя. – И я его тоже помню.
Я взяла лист поближе к окну. Внизу, под последней строкой, его почерком стояло: «41, горячее пересчитать».
Он не в сердцах вычеркнул. Он сел с калькулятором, пересчитал горячее на сорок один и переписал смету.
Я вытянула ручку из кармана его рубашки, которая висела на спинке стула, и вписала над зачёркнутым, крупно: «Николай Петрович – 1».
– Считай на сорок два, – сказала я. – Или считай на сорок.
– Не начинай.
– Я не начинаю, я тебе цифру даю. Сорок два. Или сорок.
Он забрал лист, сложил его вдвое и убрал под магнит на холодильник, туда, где у нас квитанции.
Утром я услышала из коридора, как он говорит в трубку: «Люба, доброе утро. Мы уточняем: сорок один человек».
В «Причале» пахло тушёной капустой и мастикой для пола. Люба, администратор, поставила перед нами три тарелки и села напротив с папкой.
– Дегустация у нас так: три горячих на выбор, вы пробуете, потом решаете, – сказала она. – Меню закрываем за две недели. Количество подтверждаете за пять дней. Предоплата тридцать процентов сразу, и она невозвратная, это в договоре отдельной строчкой.
– Четыре пятьсот с человека, – сказал Витя мне. – Без спиртного. Спиртное своё.
Курица оказалась пересолена, я запила водой. Люба записала что-то в папку.
– Тёщу посадите к окну, – сказал Витя. – Ей от кондиционера дует.
Он всё это помнил. Он всегда помнил, кому дует, кому нельзя жирного, кого с кем нельзя за один стол. Двадцать пять лет он держал в голове нашу родню, как свою смену.
– А Николаю Петровичу мы в воскресенье салатов отвезём, – добавил он и повернулся к Любе. – Люба, а можно вот это горячее нам с собой? Тестю попробовать.
Люба ушла и вернулась с пластиковым контейнером.
Я смотрела на этот контейнер и не могла взять его в руки.
Отцу привезут попробовать праздник. В контейнере. Чтобы он дома посидел и порадовался, какое у нас было горячее.
На улице Витя открыл машину и поставил контейнер на заднее сиденье.
– Мою половину я не внесу, – сказала я. Всё большое мы двадцать пять лет делили пополам, с первой стиральной машины.
– Что?
– Девяносто тысяч. Я их не внесу. Они уйдут отцу.
Он засмеялся. Правда засмеялся, коротко, будто я анекдот рассказала не до конца.
– Ты серьёзно?
– Серьёзнее не бывает.
– И на что ты ему их дашь? – спросил он. – На что? Он в гараже сидит, ему сто рублей в день надо на хлеб и на батарейки.
– Найду на что.
– Лара, я Любе в пятницу вношу предоплату. Зал держат до пятницы.
– Значит, вноси свою.
Он захлопнул дверь и завёл машину. Всю дорогу до дома он молчал и один раз просигналил без причины.
Вечером позвонила мама, спросить, будет ли на банкете что-нибудь протёртое, ей нельзя острое.
– А сколько там с человека, Ларочка?
– Четыре пятьсот.
– Сколько? – сказала она. – Четыре с половиной тысячи с одного человека? Да я вам на всю эту толпу дома накрою за половину, и вкуснее будет. За что там такие деньги, за скатерти?
– Мам, я не выбирала.
– И правильно, что не ты. Ларочка, ты в субботу меня в поликлинику отвезёшь? К девяти надо, а я на автобусе не доеду, у меня колено.
Я сказала, что отвезу.
В четверг я поехала к ним отвезти папины таблетки от давления. Он был в гараже, разбирал полки, и радио у него играло на подоконнике.
– Лара, ты здесь ничего не выбрасывай, я сам разберусь, – сказал он. – Тут это, у меня Аркадий звонил. Из Тайшета. Помнишь Аркадия?
– Дядю Аркашу помню.
– Ну вот. Ему семьдесят шесть в декабре. Он говорит: приезжай, посмотрю на тебя трезвого, а то, говорит, я тебя таким и не видел никогда, ты у нас всё как-то. Ну, ты понимаешь.
Он замолчал и стал протирать какую-то банку с гвоздями.
– Так поезжай, пап.
– Куда я поеду. Это же поезд, трое суток. И мать одну не бросишь.
Он сказал это буднично, как про погоду, и полез на стремянку за верхней полкой.
В пятницу он внёс предоплату один. Приехал из «Причала», положил квитанцию на стол текстом ко мне и ушёл в душ.
Я её не тронула. Она пролежала на столе до утра, а утром он сам убрал её под тот же магнит, к списку.
Назавтра он вышел во вторую смену и пришёл в половине двенадцатого. Я слышала, как он поставил кастрюлю и бросил в воду пельмени. Он всегда варил на двоих, даже когда я уже поела.
– Будешь? – спросил он из кухни.
– Нет.
Он всё равно положил в две тарелки.
– Я у Серёги занял, у сменщика, – сказал он. – И у Кольки с участка. Не хватает. Мне тридцать с чем-то не хватает, Лара.
– Я в курсе.
Он ел и смотрел в стол. Руки у него были в мазуте по краю ногтей, и он их не отмыл до конца, торопился поесть.
– Я за двадцать пять лет ни разу ничего не просил, – сказал он. – Ни машины, ни моря. Один стол хотел. Один раз.
Он встал, вымыл свою тарелку и мою кружку заодно, хотя из кружки я пила ещё утром.
– Ложись, – сказал он. – Тебе в семь вставать.
В ту минуту я почти передумала. Стояла у выключателя и почти сказала: ладно, вноси, чёрт с ним.
Мама пришла через день, с банкой абрикосового варенья, хотя варенья у нас с прошлого года стоит четыре банки.
– Ларочка, ну что вы устроили, – сказала она с порога. – Мне уже Галя звонила из Мичуринского, спрашивает, правда ли, что вы разводитесь.
– Мы не разводимся.
– Так а что тогда? Витя-то по-моему сделал, а ты на него взъелась.
Я поставила банку на стол.
– В каком смысле по-твоему?
Мама начала расстёгивать плащ и застряла на второй пуговице. Потом села и стала смотреть на клеёнку.
– Это я его попросила, – сказала она. – В июле, когда ты в Твери у Ксюши гостила. Я сама ему сказала: Витя, пусть Коли за этим столом не будет.
– Мама.
– Я четыре года как на вокзале живу, – сказала она. – Поезда жду. Он в комнату зайдёт – я по лицу смотрю. Он в магазин пойдёт – я в окно смотрю, в какую сторону. Я не хочу сидеть на празднике и на его рюмку смотреть весь вечер.
– У него не будет рюмки.
– У него будет сорок человек вокруг, и каждый ему нальёт из уважения. И каждый скажет: Коля, ну по одной, ты же не в больнице.
Она вытащила платок и убрала обратно, не развернув.
– Ты только отцу не говори, – сказала она. – Ладно? Он не знает ничего. Он думает, вы ещё список не сделали.
Я стояла и держалась за спинку стула.
– И вот ещё, Ларочка. В субботу к десяти за мной заедешь? Я в парикмахерскую записалась, к Наташе. Надо же голову привести к двадцатому.
Вот тут у меня всё и кончилось. Из-за парикмахерской.
– В субботу поедешь на такси, – сказала я. – Тут ехать двести рублей.
– Ларочка!
– И двадцатого меня за столом не будет.
Она моргнула и подалась вперёд, будто не расслышала.
– Как это тебя не будет? Это же твоя свадьба.
– Значит, будет без меня.
Она ушла через десять минут, не сняв плащ до конца, и варенье оставила. Банка простояла у нас на столе неделю. Я её так и не открыла.
Ксюша, дочь, позвонила по видео из Твери, в наушниках, с кухни своей общаги.
– Мам, ну реально, – сказала она. – А ты у деда спросила? Он взрослый мужик. Может, он сам не хотел бы идти на эту вашу гулянку.
– Не спросила.
– Так спроси. Позвони и спроси.
Я могла позвонить. Могла сказать: пап, тут такое дело, Витя тебя вычеркнул, а ты как. И он бы, я его знаю, сказал бы: да и не надо, Лара, мне там делать нечего, я в гараже посижу. И всё бы закрылось.
Я не позвонила. Не потому что боялась ссоры и не потому что времени не было. Я не хотела, чтобы он это знал. Чтобы он один раз в жизни ещё и оправдывался за то, чего не сделал.
В субботу я пошла выносить мусор и на площадке столкнулась с Зоей из сорок четвёртой. Мы с ней десять лет по очереди моем этаж, у неё чётные недели, у меня нечётные.
– Лар, ну ты уж это, – сказала она. – Витька твой вчера у моего Толика деньги занимал. Толик не дал, у нас у самих зубы.
– Знаю.
– Мужа-то ты сама выбирала, – сказала Зоя. – А отца тебе дали. Вот и подумай.
– Я подумала, Зой.
Она хотела ещё что-то сказать и не сказала, забрала своё ведро и ушла.
Витя положил передо мной договор из кафе и сел напротив.
– Я подумал, – сказал он. – Пусть приходит.
– Кто?
– Отец твой. К девяти, к торту. Первые часы – это первые часы, там уже все хорошие. А к девяти я его сам посажу рядом с собой и сам домой отвезу. На нашем конце стола наливать не будут, я скажу.
Он это придумал, пока считал деньги. На обратной стороне договора у него столбиком стояло: горячее, зал, ведущая, и внизу минус тридцать.
– На час, – сказала я.
– На полтора.
– Витя, ты себя слышишь? Ты моему отцу выделяешь полтора часа в конце вечера. Как курьеру.
– Я иду навстречу.
– Ты идёшь навстречу себе.
Он собрал листы и постучал ими по столу, выравнивая.
– Мама тебя попросила, – сказала я. – В июле. Она мне вчера сказала.
Он остановился в дверях.
– Ну вот видишь, – сказал он. – Значит, не один я тут сволочь.
– Ты мог сказать мне это в первый же вечер.
– И что бы поменялось? Ты бы вместо меня с матерью поссорилась.
Он ушёл в зал и включил телевизор на середине футбола.
В воскресенье приехала Витина двоюродная сестра Галя из Мичуринского, привезла яблок и сидела у нас на кухне два часа. Витя при ней говорил про меня в третьем лице.
– Она нам праздник закапывает, – сказал он. – Из принципа. Двадцать лет копейки считали, а тут принцип.
– Ларочка, ну это же на всю жизнь память, – сказала Галя. – Фотографии же будут. Дети, внуки будут смотреть.
– Пусть смотрят.
– А из-за чего хоть? – спросила Галя.
Витя махнул рукой.
– Из-за списка.
– Из-за одной строчки в списке, – сказала я. – Скажи как есть.
Я взяла телефон и открыла билеты. Я их купила накануне вечером, с накопительного счёта, куда с зарплаты каждый месяц откладывала.
– Двадцать пятое октября, – сказала я. – Купе, два места, до Тайшета. Обратные на десятое ноября. Мой отец поедет к своему брату, который двадцать лет говорил ему: приезжай, когда бросишь.
Галя посмотрела на Витю. Витя – на клеёнку.
– Второй билет на маму, – добавила я. – На её паспорт. Захочет – поедет.
– Лара, мне тридцать тысяч не хватает, – сказал Витя. – Ты понимаешь, что мне в пятницу платить?
– Понимаю.
– Ты мне праздник рушишь ради поезда.
– Я не считала годы, Витя. Я считала столы, – сказала я. – За четыре года его не позвали одиннадцать раз. Мамин юбилей, две свадьбы, крестины у твоих, Новый год у Гали, дальше не буду. Одиннадцать столов. Двенадцатого не будет.
Галя стала складывать пакет из-под яблок и складывала его очень долго.
Они ушли вместе, Витя пошёл провожать её до остановки. Хлопнула дверь, потом лифт – он у нас гудит, пока едет, весь подъезд слышно.
Я осталась на кухне одна с телефоном в руке. Экран погас, я включила его снова и опять посмотрела на два билета. Ладонь была мокрая, телефон в ней скользил. Двадцать пять лет я всё делала так, чтобы всем было удобно, и первый раз в жизни у меня в руке было что-то, о чём никого не спросили.
Билеты я отнесла отцу на следующий день, распечатала на работе и отнесла.
Он читал их долго, вслух, как читают квитанции: вагон, место, время отправления, время прибытия.
– Трое суток, – сказал он. – Лара, это же деньги. Это же какие деньги, тут одних билетов.
– Премию дали, пап.
Соврала не моргнув. За двадцать пять лет первый раз соврала ему в глаза.
– Ну, это, – сказал он и положил распечатку на верстак. Потом переложил на полку, повыше, чтоб не запачкать. – А Витя-то как? У вас же торжество на носу.
– Витя нормально.
– Ты смотри там, – сказал он. – Праздник – он один раз бывает.
Любе Витя позвонил в тот же день и сократил банкет до двадцати двух человек.
Двадцатого сентября я встала в семь и поехала к родителям.
Мама была уже готова, в новой блузке, синей, с блестящей ниткой по вороту. Она стояла у зеркала в прихожей и прикалывала брошку.
– Витя за мной машину прислал к двенадцати, – сказала она. – Ларочка, ну одумайся ты, а? Ещё же не поздно.
Я не ответила. Папа был в гараже.
Там пахло бензином и сухой пылью. Он вытащил из-под верстака старый коричневый чемодан с ремнём, поставил на табурет и протирал его тряпкой изнутри.
– Не рассыпался бы, – сказал он. – Он ещё отцовский. Ну, это, замки-то работают, я смотрел.
– Пап, там сумки продаются, на колёсах.
– Зачем мне колёса, я его в тамбур сам занесу.
Мы стали складывать. Бритва. Таблетки от давления, две пачки, я пересчитала на все дни. Термос. Кружка с крышкой, потому что в поезде трясёт. Он положил сверху пакет с гайками и болтами.
– Аркадию, – объяснил он. – У него там гараж, а болтов приличных не купишь. Ну, я знаю, что не купишь, он жаловался.
В двенадцать во дворе просигналила машина. Хлопнула калитка, потом дверь.
В половине третьего позвонил Витя.
– Люди спрашивают, где ты, – сказал он. – Приедь хоть на час. Хоть на полчаса, Лара. Посидишь, тебя увидят, и езжай.
– Скажи им, что я у отца.
– Не буду я такое говорить.
– Скажи слово в слово: Лариса у своего отца. Мне важно, чтобы ты это сказал вслух.
Он сбросил.
Ксюша написала в три: «Мам, я ни на чьей стороне, ладно? Позвоню вечером обоим».
Мы с папой пили чай в гараже, из термоса, проверяли, держит ли он тепло. Держал.
– Лара, а мать со мной поедет? – спросил он, глядя на чемодан. – Она про билет ничего не говорит.
– Не знаю, пап. Она думает.
– Ну пусть думает, – сказал он. – Ей же тоже Аркадий родня, всю жизнь родня.
Он налил ещё по кружке и долго смотрел, как поднимается пар.
– Лара, а чего ты не там-то? – спросил он один раз за весь день.
– Не хочу, пап.
Он посмотрел на меня, покивал и больше не спрашивал. Он вообще не переспрашивает. Он за четыре года разучился задавать вопросы, на которые ему могут ответить.
Мама вернулась в девятом часу. Она привезла в пакете пластиковый контейнер с горячим и поставила его на стол.
– Коле вот. Там курица и картошка, ещё тёплая, – сказала она. – Хорошо посидели. Ведущая одна за двоих отработала, молодец какая.
Я взяла контейнер и убрала его в холодильник.
И ничего ей не сказала.
Прошло две недели. Витя отдаёт долг сменщику по частям, до Нового года. Спит в зале, на диване, и ужинать стал у Серёги через день.
Он больше не считает вслух. Даже сдачу в магазине – раньше пересчитывал у кассы, а теперь суёт в карман не глядя.
Мама позвонила один раз. Не про то, что было, а спросить, до какого числа можно вернуть билет и сколько с неё удержат, если она не поедет. Билет на её паспорт, ехать двадцать пятого октября, и до этого дня она должна решить.
Отец про список так и не знает. Иногда мне кажется, что он всё-таки догадывается.
Своего я добилась. А надо было такой ценой?
Список гостей до сих пор висит на холодильнике под магнитом. Одна строчка вписана поверх зачёркнутой, моей рукой. На обороте я написала другой список: бритва, таблетки, термос, кружка с крышкой.
Свекровь возила к нам гостей ночевать как в свой дом — пока я не пересчитала её миллион до копейки