— Квартира на мне записана, Нина. Внуку тут и жить.
Валентина Степановна сказала это из прихожей и даже ботинки не сняла. В кулаке она держала свой ключ с пластмассовой клубничкой на кольце. Клубничку ей подарила Алёна, когда была первоклашкой, чтобы бабушка ключи не теряла.
Нина стояла посреди большой комнаты с подушечкой для булавок на запястье. Перед зеркалом замерла Эльвира Тагировна из сорок второй квартиры. На ней было недошитое платье цвета морской волны, сколотое по боку дюжиной булавок.
— Здравствуйте, мама. Вы бы хоть позвонили.
— А чего звонить в свою квартиру? — свекровь сунула ключ в карман плаща. — Тимур в октябре женится. Кристина в положении, жить им негде. Однушку снимать — тридцать тысяч в месяц, с ума сойти можно. А тут две комнаты.
— В которых живём мы с Геной.
— Вот и поживёте по-родственному. Маленькую молодым, большую вам. А к Новому году, глядишь, найдёте себе чего-нибудь. Вы не бедные: у тебя заказы, у Гены зарплата.
Эльвира Тагировна осторожно повернула голову, стараясь не шевелить туловищем.
— Валя, я извиняюсь, но я тут вся в булавках. Ни сесть, ни уйти. Вы при мне не делите, а то я до вечера не усну.
— Эля, тебя не спрашивают, — отмахнулась свекровь и прошла в маленькую комнату прямо в ботинках.
Нина пошла за ней. У окна стояла её швейная машинка, на гладильной доске лежал раскроенный жакет, вдоль стены стояли короба с тканью. Свекровь взяла со стола Нинин сантиметр, прижала конец носком ботинка и промерила стену.
— Два девяносто. Шкаф у Тимура два сорок, встанет, если машинку твою убрать. Ты её и на кухне можешь крутить.
— Мама, в семнадцатом году мы с вами договорились. Вы помните, на какие деньги купили себе однушку?
— На свои. И ты помогла, спасибо, я не отказываюсь, — свекровь смотала сантиметр в кривой комок и бросила на машинку. — А эту квартиру мне дали от завода, ты тогда ещё в садик ходила. Сорок четыре года она моя, и по бумагам тоже.
В сумке у неё зажужжал телефон. Валентина Степановна глянула на экран и сбросила. Через минуту телефон зажужжал снова, и она опять сбросила.
— Замучили со своими пластиковыми окнами. Каждый день звонят.
Что-то в свекрови сегодня было непривычное, и Нина не сразу сообразила, что именно. Уши. Тридцать лет Валентина Степановна носила золотые серьги с рубинами, которые покойный свёкор подарил ей на серебряную свадьбу. Снимала их только в бане. Сейчас мочки были пустые.
— А серьги ваши где?
— Убрала. Не по возрасту мне уже красоваться, — свекровь пошла к двери. — Тимур тебе позвонит, договоритесь, когда вещи везти. И Гене не выговаривай. Я ему ещё в августе сказала, он не против.
Дверь закрылась. Эльвира Тагировна выдохнула так, что одна булавка выскочила из шва и звякнула о паркет.
— Нин, давай уже дошивай. Я столько простояла, что у меня бок онемел.
Нина подняла булавку и воткнула её на место. Выходит, Гена знал с августа.
Гена пришёл в восьмом часу. Поставил у двери пакет картошки от гаражного соседа и увидел на тумбочке смотанный сантиметр. Нина положила его туда нарочно.
— Мама была?
— Была. С ключом, в ботинках и при Эльвире Тагировне. Мерила комнату под Тимуров шкаф.
Гена снял куртку и долго пристраивал её на крючок, хотя крючок был свободный.
— Нин, ну погорячилась она. Ты же её знаешь: скажет, а потом забудет.
— Тебе она сказала в августе. Ты тоже думал, что забудет?
— Думал, перегорит.
— А десять тысяч в месяц тоже перегорят? — Нина положила перед ним телефон. Приложение Гениного банка давно стояло у неё: коммуналку она платила с его карты. — Июль, август, сентябрь. «Маме. На зубы».
— У неё мост. Ты знаешь, сколько сейчас стоит мост?
— Мост она ставила в шестнадцатом году, я её три раза в клинику возила. Гарантия десять лет.
Гена достал из холодильника кастрюлю с борщом и поставил на плиту, забыв включить газ.
Семнадцать лет они прожили здесь со свекровью: сначала втроём, а через год, когда родилась Алёна, вчетвером. Свекровь жила в маленькой комнате, Гена с Ниной и детской кроваткой в большой. Валентина Степановна заведовала столовой на моторном заводе и дома порядок держала как на раздаче: кастрюли по размеру, полотенца по цвету, невестка по графику.
В шестнадцатом году умерла Нинина бабушка, баба Шура, и оставила внучке хрущёвку на пятом этаже без лифта. Свекрови было шестьдесят шесть, колени у неё почти не гнулись, на пятый этаж она бы не поднялась. Решили так: хрущёвку продают и покупают свекрови однушку в новом доме с лифтом, рядом с Жанной. Двушка остаётся молодым.
Хрущёвку продали за миллион восемьсот пятьдесят. Однушка стоила два триста, недостающие четыреста пятьдесят свекровь сняла со своего вклада. Переоформлять двушку она не торопилась: «Чего вы по конторам бегать будете? Я не вечная, всё равно Гене достанется».
Налог так и приходил на неё. Каждую осень Валентина Степановна приносила квитанцию, прижимала её магнитиком к холодильнику, и Нина платила. Так же она платила коммуналку, а в восемнадцатом году сделала ремонт на шестьсот сорок тысяч: трубы, окна, ламинат. Ламинат свекровь потом называла «досточками».
— Гена, — Нина включила газ под кастрюлей. — А ты сам что думаешь?
— Мама говорит, ты тогда сама деньги предложила. Это был подарок. А квартира её, — Гена помешал холодный борщ. — И бумаг никаких нет, Нин. Всё было на словах.
Нина промолчала. Она пыталась вспомнить, куда в восемнадцатом году, перед ремонтом, убрала синюю жестяную коробку из-под бабушкиного печенья.
В понедельник в ателье Римма, закройщица с соседнего стола, выслушала всё, не вынимая изо рта булавок. Потом вынула их по одной и разложила на сукне.
— Значит, так, Нинка. Ты девять лет жила в чужой квартире, платила за неё налог и делала ремонт. Это как сшить хозяйке пальто из своего драпа, а самой ходить в её старом, пока она не попросит вернуть.
— Рим, мне не до шуток.
— А я не шучу, я завидую. Моя свекровь просто кричала, а твоя приходит с сантиметром. Культурная женщина, — Римма провела мелом линию по ткани. — Слушай, я ведь твою Валентину в пятницу видела. В скупке на Свободы. Серьги сдавала, с красными камушками. Я ещё подумала: на свадьбу внуку собирает?
Нина отложила ножницы.
— Их ей свёкор подарил. Она их тридцать лет не снимала.
— Значит, сильно припекло. Или ваш Тимур лимузин на свадьбу захотел.
Ближе к обеду позвонил Тимур.
— Тёть Нин, здрасьте! Бабушка сказала, с первого октября можно заезжать. Я в воскресенье шкаф разберу, мы с ребятами его закинем. А Кристина спрашивает, можно ли в маленькой переклеить обои? Она бежевые хочет, а у вас там зелёные какие-то.
— Тимур, а у меня ты спросить не хотел?
— Так я и спрашиваю. Про обои.
— А про то, чтобы заезжать?
На том конце было слышно, как сигналит машина. Тимур работал водителем на доставке и звонил, похоже, прямо из кабины.
— Так бабушка же сказала. Это её квартира. Тёть Нин, вы против, что ли?
Ему было двадцать четыре года, и говорил он бабушкиным голосом: всё уже решено, осталось выбрать обои.
— Шкаф пока не разбирай. Я с бабушкой поговорю.
Римма слышала каждое слово и покачала головой.
— Бежевые. Ну хоть вкус у девочки есть.
Ночью Нина сидела в маленькой комнате над платьем Эльвиры Тагировны. Гена спал: смена на ТЭЦ у него начиналась в семь. Боковой шов надо было перешить на полсантиметра. Нина прострочила, но шов повело. Распорола, прострочила снова, и его опять повело. После третьего раза она надела на палец бабушкин латунный напёрсток со стёртой насечкой и долго сидела с выключенной машинкой, глядя на зелёные обои, которые восемь лет назад клеила сама.
Потом принесла из кладовки стремянку и полезла на антресоль в прихожей.
Коробка нашлась в самой глубине, за ёлочными игрушками и Алёниными тетрадками. Синяя, с мельницей на крышке. Внутри лежали бабушкины пуговицы, перламутровые и костяные, срезанные с советских пальто. Нина высыпала их на гладильную доску. На дне оказался файл, сложенный вчетверо.
Баба Шура всю жизнь шила на дому и любила повторять: «Заказ без квитанции — подарок». Летом семнадцатого года, когда деньги за хрущёвку уходили продавцу свекровиной однушки, Нина вспомнила бабушку и попросила свекровь написать пару строк. Валентина Степановна тогда рассмеялась: «Пиши, Нина, что хочешь, мне не жалко».
Расписку писала Нина, подписывала свекровь. «Я, Кравцова Валентина Степановна, подтверждаю, что квартира по адресу ул. Чкалова, 14, кв. 92 приобретена, в том числе, на денежные средства Кравцовой Нины Александровны в сумме 1 850 000 рублей. Взамен обязуюсь переоформить принадлежащую мне квартиру по адресу ул. Гагарина, 6, кв. 37 на сына, Кравцова Геннадия Семёновича. 14 июня 2017 года». К расписке была приколота банковская выписка о переводе с Нининого счёта с назначением «оплата по договору купли-продажи квартиры за Кравцову В. С.».
Внизу, под словом «свидетель», стояла ещё одна подпись, размашистая, с длинным хвостом. Этой подписью Гена одиннадцать лет расписывался в Алёниных дневниках.
Юриста посоветовала Римма: «Лариса Фёдоровна мне при разводе гараж отсудила и ни разу голос не повысила». Контора была у рынка, на втором этаже над хозяйственным магазином. В среду в половине седьмого Лариса Фёдоровна, седая, в вязаной жилетке, читала расписку сначала через очки, потом через лупу.
— Заставить свекровь подарить квартиру суд не может, а вернуть ваши деньги может. Квартиру вам не переоформили, а деньги остались у неё в виде однушки. Это неосновательное обогащение, — она положила лупу. — Деньги от бабушкиной квартиры — ваше личное наследство, поэтому истец вы, а не муж. Девять лет вас пусть не пугают. Срок в расписке не указан, значит, три года давности считаются с того дня, когда вы узнали, что обещание выполнять не собираются. То есть с прошлой субботы.
— Мне не деньги нужны. Мне нужно, чтобы она двушку не продала.
— А вы уверены, что она не продаёт? — Лариса Фёдоровна сняла очки. — «К Новому году съезжайте» обычно говорят, когда квартиру освобождают под продажу. Подаём иск и сразу просим запретить регистрационные действия с двушкой. Такое ходатайство суд рассматривает в день поступления. Пошлина с миллиона восьмисот пятидесяти — тридцать три с половиной тысячи, и за ходатайство ещё десять.
Нина открыла в телефоне накопительный счёт. С весны она откладывала туда на два импланта, набралось пятьдесят две тысячи.
— Зубы подождут, — сказала Лариса Фёдоровна и продиктовала реквизиты суда. — А двушку при нынешнем спросе продают за месяц.
В четверг Нина отпросилась на полдня. Римма махнула рукой: «Иди, невесту твою я сама подгоню», — на Нинином манекене висело чужое свадебное платье. В девять сорок Нина сдала иск в приёмную районного суда, получила штамп на копии и к одиннадцати уже сидела за раскроем. В пятницу днём позвонила Лариса Фёдоровна: «Определение вчера вынесли. Запрет наложен, в Росреестр отправили».
Вечером Нина положила на кухонный стол копию иска. Гена прочитал первую страницу, перевернул, прочитал вторую.
— Ты подала на мать в суд?
— На миллион восемьсот пятьдесят тысяч. Это бабы Шурина квартира, Гена.
— Нин, ей семьдесят шесть лет.
— А мне сорок девять. И к Новому году, по её словам, мне надо куда-то съехать.
Гена встал и снял с крючка ключи от гаража.
— Я в это не полезу. Хотите воевать — воюйте без меня.
— Ты уже влез, — Нина положила рядом с иском копию расписки. — В семнадцатом году. Вот здесь, где «свидетель».
Гена стоял в дверях с ключами в руке. Брелок в виде гаечного ключика покачивался и постукивал по косяку. Потом он вышел, тихо прикрыв за собой дверь, и вернулся за полночь. Утром о суде они не говорили.
Свекровь позвонила в среду.
— В субботу к одиннадцати приду с человеком. Тимуру надо понять, что там с проводкой, что менять.
— В субботу у нас во дворе праздник, мама. Совет дома открывает новую площадку, столы выносим. Гена обещал плов.
— Ну и хорошо. Пусть человек посмотрит, какие соседи. А ты полы помой.
— А что за человек?
— Хороший, — сказала свекровь и отключилась.
Нина так и не поняла, зачем электрику смотреть на соседей.
С утра в субботу во дворе пахло дымом и луком. Гена в девять поставил казан на треногу у трансформаторной будки, соседи из второго подъезда выносили столы. У новой горки натянули ленточку, которую Нина нарезала из красной обрези.
Эльвира Тагировна пришла в своём платье цвета морской волны, уже дошитом, и всем рассказывала, что бок у неё теперь как у балерины.
Без пяти одиннадцать во двор въехала Жаннина серебристая машина, следом тёмная. Из первой вышли свекровь и Жанна, из второй мужчина лет сорока в стёганой куртке с папкой под мышкой и молодая пара. Девушка выкатила из багажника коляску.
— Вот, — громко сказала Валентина Степановна и обвела двор рукой. — Дом кирпичный, семьдесят восьмого года, перекрытия такие, что хоть танцуй. Соседи золото. Площадку, видите, новую сделали.
Эльвира Тагировна поставила на стол тарелку с чак-чаком.
— Валя, это Тимурова невеста, что ли? Она же вроде с животом должна быть, а тут уже с коляской. Быстро у вас.
— Это покупатели, Эля. Не мешай.
Молодой человек тем временем расспрашивал соседей, не шумит ли теплотрасса и далеко ли школа. Нина вытерла руки о полотенце и подошла.
— Мама, вы же говорили, что тут будет жить Тимур.
— Тимуру купим однушку поменьше. А остальное мне на старость. Квартира моя: что хочу, то и делаю, — свекровь повернулась к мужчине с папкой. — Станислав, это моя невестка. Она сейчас всё покажет, она там пока живёт.
— До Нового года, видимо, — сказала Нина.
Жанна взяла мать под руку.
— Нин, только не начинай при людях. Вы девять лет жили бесплатно. Другие бы спасибо сказали.
— Девять лет я платила коммуналку. Делала ремонт. И налог на квартиру по маминым квитанциям тоже платила я.
— Ой, налог. Полторы тысячи в год. Подвиг.
Станислав достал телефон.
— Валентина Степановна, перед задатком я всегда заказываю свежую выписку. Вчера заказал, утром пришла, сейчас посмотрю.
Он листал экран, покупательница покачивала коляску. Потом Станислав поднял глаза.
— Тут запрещение регистрационных действий по определению районного суда от десятого сентября. Про суд вы мне ничего не говорили.
— Какой ещё суд? — свекровь выпустила Жаннину руку.
— Мой, мама, — сказала Нина. — Иск на миллион восемьсот пятьдесят тысяч. Это бабушкины деньги, которыми я заплатила за вашу однушку. Повестка придёт вам по почте.
За столами притихли. Сосед из второго подъезда так и застыл с табуреткой в руках.
Станислав убрал телефон в карман.
— Пока стоит запрет, не будет ни задатка, ни сделки. Ребята, извините, я предупреждал, что проверяю юридическую чистоту, — он кивнул свекрови. — Решите вопрос с судом — звоните.
Покупатели покатили коляску к своей машине. Девушка обернулась и непонятно зачем сказала Нине:
— Площадка у вас красивая.
Жанна шагнула к Нине.
— Ты подала в суд на мать мужа? На пенсионерку? Ты в своём уме?
— Жанна, а ты знала, что мама продаёт квартиру?
— Знала! Мама хочет помочь Тимуру, это её право!
Эльвира Тагировна отодвинула чак-чак.
— Валя, ты же мне сама на этой лавке, году в восемнадцатом, рассказывала: «Невестка купила мне квартиру в новом доме, с лифтом. Золото, а не невестка». Я ещё расстроилась, что мой сын не женат.
Кто-то за столом хмыкнул. Свекровь пошла красными пятнами.
— Я говорила, что помогла!
— Ты говорила «купила». На слух я не жалуюсь.
Жанна обернулась к казану.
— Гена! А ты чего молчишь? Твоя жена позорит мать на весь двор!
Гена стоял у казана с шумовкой. Он положил её на крышку, вытер руки о фартук и подошёл.
— Мам, расписку я видел. Я под ней расписывался. Ты тогда сама сказала: «Пиши, Нина, что хочешь, мне не жалко».
— Гена…
— В августе ты мне сказала, что Тимур здесь поживёт. Про продажу ты ничего не говорила, — он потёр шею. — Ты мне вообще много чего не говоришь.
Свекровь рванула сумку с плеча и развернулась к машине. Ремешок зацепился за угол стола, из сумки вылетел телефон, проскакал по асфальту и уехал под скамейку. Жанна уже открывала матери дверцу и ничего не заметила.
Машина уехала. Гена вернулся к казану и стал мешать плов с таким видом, будто от этого что-то зависело.
— Нин, а плов-то будет? — спросила Эльвира Тагировна. — Я ради плова платье надела.
Нина наклонилась и достала из-под скамейки свекровин телефон. Угол экрана треснул, но экран светился. На нём висели два сообщения от двух разных банков. В обоих было слово «просрочка».
Телефон они повезли в воскресенье к двенадцати. Свекровь жила на девятом этаже нового дома на Чкалова. Лифт, ради которого всё когда-то затевалось, гудел и вздрагивал на каждом этаже.
Валентина Степановна открыла им в халате. На тумбочке в прихожей лежала стопка конвертов с банковскими штампами, перетянутая аптечной резинкой.
— Ваш телефон, мама.
Свекровь взяла его, увидела трещину, потом сообщения. Положила телефон экраном вниз на конверты.
— Прочитали, значит.
— Только то, что было на экране, — сказал Гена. — Мам, сколько?
Свекровь прошла на кухню и села у окна. Нина поставила чайник. Обычно у этой плиты стояла только свекровь и никого к ней не подпускала.
— В мае позвонили, — сказала свекровь, глядя на чайник. — Говорят, служба безопасности. На вас, мол, мошенники оформляют кредит, надо их опередить: взять самой и перевести на защищённый счёт. Мужчина вежливый, по отчеству меня называл. Вклад мой, триста тысяч, я на тот счёт сразу перевела. Потом в один день сходила в два банка, один про другой ещё не знал. Четыреста пятьдесят и триста пятьдесят. Деньги, сказали, через двое суток выдадут, и он мне эти двое суток звонил утром и вечером, чтобы я никому ни слова.
— Мам…
— Платить двадцать шесть тысяч в месяц. Пенсия у меня двадцать семь четыреста. Июнь кое-как с пенсии заплатила, с июля Гену попросила. За квартиру отдашь, за лекарства, на хлеб пять тысяч остаётся. Серьги… — она тронула пустую мочку. — Двадцать две тысячи дали. За папины серьги. А в сентябре всё равно трёх тысяч не хватило, вот и пишут.
— А зубы? — тихо спросил Гена.
— Да мост ещё постоит.
Нина разлила кипяток по чашкам.
— Почему вы нам не сказали? Думали, мы не поможем?
— Тебе сказать? Ты мне эту квартиру купила. Я каждое утро захожу в лифт и думаю: Нинкин лифт. И я к тебе приду и скажу: Нина, я, как последняя простофиля, всё отдала мошенникам, дай ещё? Я сорок лет заведовала столовой, у меня копейка мимо кассы не проскакивала. А тут как девчонка…
— А выставить меня из дома было не стыдно?
— Вы бы нашли куда. У вас руки есть, головы есть. А у меня что? — свекровь отвернулась к окну. — Думала, Тимура к вам заселю, вы и сами к Новому году съедете. Продам потихоньку, закрою долги, Тимуру дам сколько-то на однушку, чтобы Жанна не спрашивала. И никто бы не узнал.
— Мы бы узнали, мама. К Новому году, когда съехали бы.
Свекровь не ответила.
— Завтра идём в полицию, — сказал Гена. — Я с тобой. И самозапрет на кредиты тебе сегодня же поставим.
— Стыдно-то как.
— Покупателей во двор водить тебе стыдно не было.
В дверь позвонили. Это была Жанна: утром мать позвонила ей с соседкиного телефона и сказала, что потеряла свой. Жанна вошла с пакетом продуктов и увидела конверты на тумбочке.
— Это что?
Гена коротко рассказал. Жанна опустилась на табуретку в прихожей, прямо на свой пакет, и внутри что-то хрустнуло.
— Мам, ты же мне говорила, что это для Тимура. Я так Тимуру и сказала. А Тимур сказал Кристининым родителям, что у него будет квартира.
— Ну вот и сказала, — буркнула свекровь.
Жанна повернулась к Нине.
— Ну вот видишь. У человека горе, её обокрали, а ты со своим судом. Довольна?
— Давайте лучше считать, — сказала Нина.
Она взяла с подоконника толстую тетрадь в клеёнчатой обложке. Ещё с заводских времён свекровь записывала в такие все расходы, вплоть до буханки хлеба. Нина открыла чистую страницу и написала сверху: «26 000».
— Значит, так, — Нина повернула тетрадь к свекрови. — Двадцать шесть тысяч в месяц. Вы, мама, платите шесть с пенсии. Мы с Геной двенадцать. Жанна восемь.
— Сколько?! — Жанна вскочила с табуретки. — У меня Тимур в октябре женится! Я на свадьбу откладывала!
— Квартиру Тимуру обещала мама. Мама теперь платит шесть. Остальное платят дети.
— Жанна, — свекровь даже не повернула головы. — Плати.
Жанна открыла рот и закрыла.
— Деньги не маме на карту, — продолжала Нина. — Переводом прямо в банк, на кредитный счёт, с назначением: «Погашение по договору номер такой-то за Кравцову В. С.». Чтобы было видно, кто, когда и сколько заплатил.
— А квартира? — спросил Гена.
— Квартиру мама переоформит, как обещала в семнадцатом году. Тогда я откажусь от иска.
Свекровь долго вертела в руках чашку.
— А ключ-то мне оставите?
— Оставим. Только сначала звоните.
Лариса Фёдоровна выслушала новость по телефону и сказала, что спешить не надо.
— Пусть свекровь ничего не дарит лично вам. Между матерью и сыном дарение налогом не облагается, а невестка для налоговой посторонний человек: заплатили бы больше полумиллиона. Пусть она подарит всю квартиру Гене, а Гена у нотариуса подарит половину вам, между супругами налога тоже нет. Договор подпишите сейчас, в МФЦ сдадите в тот день, когда снимут запрет. А от иска откажетесь, только когда в выписке будете вы с мужем.
Договор дарения свекровь с Геной подписали в последний день сентября. Ходатайство об отмене запрета суд рассмотрел второго октября. Ещё две недели определение вступало в силу, и двадцать седьмого октября Росреестр запрет снял. В тот же день свекровь с Геной сдали договор в МФЦ. Девятого ноября пришла выписка: собственник Кравцов Геннадий Семёнович.
Двенадцатого ноября Гена и Нина сидели у нотариуса. Нотариус, полная женщина в очках на цепочке, развернула договор к Гене.
— Подпишите здесь и здесь.
— Опять мне подписывать, — сказал Гена и расписался. С тем же хвостом.
Когда пришла новая выписка, Лариса Фёдоровна отправила в суд отказ от иска и сказала, что семьдесят процентов пошлины вернут.
— Двадцать три тысячи четыреста пятьдесят, — посчитала Нина. — Как раз на ползуба.
В конце ноября Нине позвонила Жанна. Голос у неё был деловой и какой-то незнакомый.
— Нин, продиктуй, как была написана твоя расписка. Слово в слово.
— Зачем тебе?
— Тимур с Кристиной однушку снимают. Просит у меня сто пятьдесят тысяч: за квартиру вперёд, залог, кроватку с коляской. И главное, говорит: «Мам, мне положено, бабушка обещала». Обещала бабушка, а даю я, — в трубке что-то зашуршало. — Пусть пишет: взял такого-то числа, возвращает по пять тысяч в месяц, переводом с назначением. И пусть Кристина распишется свидетелем.
Нина продиктовала. Жанна записывала, переспрашивала и под конец сказала:
— Свои восемь за ноябрь я, между прочим, перевела. С назначением.
В последнее воскресенье декабря в дверь позвонили. На пороге стояла свекровь с пакетом мандаринов в одной руке и ключом с пластмассовой клубничкой в другой.
— Что ж вы не своим? — спросила Нина.
— Так я позвонила, как договаривались, — свекровь протянула ей ключ. — Может, заберёшь? А то рука по старой памяти сама в скважину лезет.
Краска на клубничке почти облезла. Алёна подарила её восемнадцать лет назад.
— Оставьте. Мы в январе на неделю едем к Алёне в Питер, кому-то надо поливать цветы.
— Полью, — свекровь сунула ключ в карман и начала расстёгивать сапог. — Из полиции звонили. Дело ещё в сентябре завели, а теперь говорят: деньги, скорее всего, не вернут. А девочка в банке удивляется: первый раз видит, чтобы бабушка сама писала назначение платежа. Я ей говорю: у меня невестка строгая.
Она стянула второй сапог и огляделась.
— Тапки мои где?
— На старом месте, мама.
Пригрела погорелицу, а она с мужем выжила меня из спальни: продала свою долю «особым» людям