— Без десяти одиннадцать, Яна. Ты мыться будешь или нет? В одиннадцать я ложусь, и чтобы трубы у меня над ухом не гудели.
Галина Степановна затянула пояс махрового халата и встала в дверях маленькой комнаты.
Яна оторвалась от ноутбука, где сводила накладные по оптовым закупкам кормов, и посмотрела на мужа. Вадим полулежал на диване, закинув ноги на пуфик, и листал в телефоне объявления о продаже грузовиков. Даже головы не повернул.
— Пятнадцать минут, Галина Степановна. Доделаю таблицу для поставщика из Рязани и пойду.
— После одиннадцати в моей квартире тишина. По закону, между прочим. И вообще, жить тут без согласия всех собственников ты права не имеешь.
— Мам, ну хватит, — лениво протянул Вадим, не отрываясь от экрана. — Янка мне жена, а не посторонняя.
— Жена она тебе в загсе. А по выписке из реестра две трети этой трёшки мои, у тебя одна треть. Согласия на её прописку я не давала и не дам. Так что юридически она у нас гостья. А гости после одиннадцати спят и по клавишам не стучат.
Яна закрыла ноутбук. Спорить с бывшим товароведом обувного склада было бесполезно. Жилищный кодекс Галина Степановна в свои шестьдесят два знала лучше, чем расписание автобусов до дачи. Точнее, знала одну статью, которую ей два года назад растолковала соседка с четвёртого этажа, секретарь районного суда. С тех пор эта статья стала главным оружием в доме.
Когда свекровь, шаркая войлочными тапками, ушла к себе в зал, Яна повернулась к мужу.
— Вадим, мне это надоело. Я позавчера принесла из «Магнита» два пакета на четыре тысячи, вчера оплатила свет и интернет, а сегодня мне опять объясняют, что я тут никто.
— Да не бери в голову. Характер у матери тяжёлый, ей на пенсии скучно. Поворчит и ляжет. Ты будь умнее.
— Умнее — это как? В туалет на цыпочках ходить? Мы переезжали сюда на полгода, пока вы с мамой не договоритесь о размене. Прошло полтора. Я бабушкины деньги на вкладе не трогаю, потому что думала добавить их к первому взносу, когда вы продадите квартиру. Но твоя мама ничего продавать не собирается.
— А как я её заставлю? — Вадим наконец отложил телефон. — Она упёрлась: в однушку на Левом берегу не поедет, у неё тут поликлиника рядом и рынок через дорогу. А мою треть отдельно кто купит? Перекупщики долей, за копейки. Потерпи. Сейчас сезон пойдёт, я на «Газели» у мебельного цеха нормальные заказы возьму, подкопим и снимем квартиру.
Про мебельный цех Яна слушала с прошлой осени. Вместо накоплений у Вадима случались то рессоры, то коробка передач, то зимняя резина. Жили в итоге на Янину зарплату менеджера по закупкам в сети зоомагазинов и на то, что оставалось у мужа после ремонта «кормилицы».
Утром лучше не стало. Яна варила овсянку на воде и достала из холодильника банку творожного сыра. Галина Степановна уже сидела за столом и мазала маслом батон.
— Опять твоя банка на средней полке, — сказала она вместо «доброго утра». — Договаривались: ваша полка нижняя, над овощами. На средней у меня компот и контейнеры.
— На нижней ваша трёхлитровая банка с капустой, Галина Степановна. Мне поставить некуда было.
— Капусту я для Вадика квасила, он её с картошкой любит. А твои баночки по всей кухне расползаются. И мешок из прихожей убери сегодня же, я об него с утра спотыкаюсь.
У обувной тумбочки стоял запечатанный пятнадцатикилограммовый мешок гипоаллергенного корма с ягнёнком для собак крупных пород.
— Это возврат от клиента, на складе перепутали позицию, — спокойно объяснила Яна, перекладывая кашу в тарелку. — В восемь заедет курьер и заберёт. Не тащить же мне пятнадцать килограммов на себе до остановки.
— Меня твои складские дела не касаются. Прихожая — место общего пользования. Ты тут на птичьих правах, а устраиваешь перевалочную базу.
— Мам, через двадцать минут его заберут! — крикнул из ванной Вадим сквозь шум воды. — Чего с утра заводиться?
— А ты на мать не кричи! — тут же повысила голос Галина Степановна. — Я тебя одна поднимала, когда отец в девяносто восьмом ушёл! Обувь на складе в коробках таскала! В девяносто третьем могла тебя в приватизацию не вписывать — глупая была. Не знала, что ты мне в благодарность чужую женщину на шею посадишь, которая тут свои порядки заводит!
Яна не стала доедать. Вывалила кашу в ведро под раковиной, сполоснула тарелку, вытерла бумажным полотенцем и убрала в шкаф. В тридцать четыре года, после трёх спокойных лет брака на съёмной однушке, оказаться в роли приживалки было даже не обидно — скорее глупо. Со съёмной они ушли, когда хозяин поднял плату на десять тысяч, а Вадим уговорил: «Чего мы чужому дяде платим? Мать одна в трёх комнатах, там моя законная доля. Поживём полгода, решим с разменом, возьмём двушку с доплатой».
Курьер позвонил в домофон без пяти восемь. Яна сама вытащила мешок на лестничную площадку, чтобы парень не переступал порог и не давал свекрови повода для лекции о неприкосновенности жилища.
В офисе на втором этаже торгового центра в тот день было шумно: из Твери привезли образцы когтеточек и домиков для кошек. Бухгалтер Зоя Макаровна, пятидесяти восьми лет, с низким громким голосом и неизменными бусами из уральских самоцветов, ходила вокруг коробок с накладными.
— Яна, ты посмотри, что прислали! Заказывали серые столбики с джутом, а тут розовые башни с помпонами! Кто это купит? Нашему покупателю надо, чтобы кот драл и нитки не летели. Садись пиши претензию, я пока акт расхождений составлю.
— Сейчас, Зоя Макаровна, только с машиной на Лиски разберусь.
— Ты чего бледная такая? Опять хозяйка двух третей воспитывала?
Яна криво усмехнулась. Сидели они в одном кабинете, и когда Вадим звонил с привычным «не связывайся с мамой», слышно было на весь стол.
— Вчера сказала, что после одиннадцати я в квартире нахожусь незаконно. Сегодня скандал из-за мешка с кормом. Говорит, я на птичьих правах.
— А ведь с юридической стороны она права, — Зоя Макаровна поправила очки. — У меня племянник в прошлом году так же попал, только с бывшей женой в долевой двушке. Ходили к юристу, к Василию Игнатьевичу, он раньше в областной коллегии адвокатов работал. Он нам за пять минут всё разложил. Собственник доли сам жить там может. А вселить жену, брата или свата без согласия остальных — нельзя. Только несовершеннолетних детей можно прописать без спроса. Так что, пока детей у вас нет, ты там гостья. На улицу тебя никто силой не выведет, но свекровь пойдёт в суд с иском о выселении и выиграет.
— То есть Вадим полтора года мне рассказывает, что я там полноправно живу, потому что мы в браке?
— Либо законов не читал, либо ему так удобно, — отрезала Зоя Макаровна. — Смотри сама: на съём вы не тратитесь, коммуналку и продукты ты оплачиваешь, рубашки ему гладишь. А чуть что — рот не открой, мамаша законом машет. Не жизнь у мужика, а малина. Машина, говоришь, ломается? А чеки из сервиса ты хоть раз видела?
Яна задумалась. Чеков она не видела. Вадим обычно говорил: «Отдал мужикам в боксе у авторынка двадцать пять тысяч за работу и запчасти, там без кассы, зато дешевле».
— Не видела. Он у знакомых чинится, переводом по номеру.
— Ой, святая простота! Пять лет в закупках, у поставщиков за каждую копейку скидку выбиваешь, накладные под лупой проверяешь, а дома ушами хлопаешь. Сходи к Василию Игнатьевичу, он в соседнем здании, на третьем этаже. Две тысячи за приём. Раз уж я тебе не авторитет.
После работы, в шесть, Яна зашла в кирпичную пятиэтажку рядом с торговым центром. Василий Игнатьевич оказался невысоким седым мужчиной в сером кардигане. Он выслушал её не перебивая и посмотрел фотографию выписки из ЕГРН, которая с прошлого года лежала у Яны в телефоне.
— Ситуация классическая, — сказал он ровно. — По двести сорок седьмой статье Гражданского кодекса владение и пользование общим имуществом — по соглашению всех участников. Нет согласия вашей свекрови — нет у вас права там жить. Заставить её продать квартиру нельзя. Заставить её выкупить треть вашего мужа через суд тоже не получится: доля не незначительная, комнаты изолированные, одну ему в пользование выделить реально. Он может продать свою треть на сторону, но сначала обязан через нотариуса предложить её матери. А посторонний покупатель возьмёт такую долю процентов на сорок дешевле рынка. Подарить вам часть своей трети муж тоже может, у нотариуса. Только порядок пользования это не изменит: с собственницей двух третей вам всё равно придётся договариваться.
— Понятно. Коротко и без иллюзий. — Яна достала карту.
— И совет не юридический, а житейский. Если ваш муж за полтора года ни одного уведомления матери не отправил, значит, продавать он ничего не собирается. А ваши добрачные сбережения разделу не подлежат, пока вы не переводите их на общие счета и не тратите на общие покупки. Берегите их.
По дороге Яна зашла в кулинарию и взяла одну порцию тушёной трески с рисом и две булочки с маком. Пакеты на всю семью она больше носить не собиралась.
На её вкладе лежал миллион восемьсот тысяч. Начиналось всё с бабушкиной комнаты в тамбовском общежитии: Яна продала её за миллион сто ещё до знакомства с Вадимом. Пока жила одна, докладывала с зарплаты, потом только продлевала вклад, а проценты последние два года шли хорошие. Вадим знал про «деньги от бабушкиной комнаты», но точную сумму Яна никогда не называла. Что-то её останавливало. Говорила — тысяч семьсот, на чёрный день.
Дома пахло жареной картошкой и отбивными. Вадим с матерью ужинали на кухне перед маленьким телевизором.
— Явилась, — сказала свекровь, не оборачиваясь. — А мы думали, ты опять до ночи собачьи хвосты считаешь. На сковородке пусто, Вадик с рейса голодный, две порции съел.
— Я своё поем, спасибо. — Яна поставила контейнер в микроволновку.
— А чего только себе? — удивился Вадим. — Мать зефира просила купить или пастилы.
— Мне никто не звонил. И до аванса у меня на карте впритык. Ты в этом месяце на хозяйство ничего не переводил.
— Как не переводил? Я на прошлой неделе матери пять тысяч дал на продукты!
Яна посмотрела на Галину Степановну. Та поджала губы и принялась сметать со стола крошки в ладонь.
— Что смотришь? Давал! Я на них мяса на рынке взяла, которое мы сейчас едим, порошок стиральный купила и за домофон на полгода вперёд заплатила. Пять тысяч сейчас — один раз в магазин сходить!
— А позавчера я принесла продуктов на четыре тысячи: курица, две пачки масла, сыр, макароны, — спокойно сказала Яна, вынимая контейнер. — И свет с интернетом оплатила, две семьсот. Почти семь тысяч за неделю. А утром слушала, что моя банка на средней полке лишняя и сама я тут на птичьих правах.
— Ты мне куски во рту не считай! — вскинулась свекровь. — Я тебя сюда не тянула! Жила бы в своём Тамбове или снимала угол за тридцать тысяч! А тут живёте бесплатно, и никто не считает, что мебель и сантехника изнашиваются!
— Бесплатно здесь живёт ваш сын, на своей трети, — ответила Яна и понесла контейнер и кружку в маленькую комнату. — А я, пожалуй, пересмотрю свой вклад в износ сантехники.
Через десять минут вошёл Вадим и плотно прикрыл дверь.
— Ян, ну что ты устраиваешь? При матери про деньги? Купила ты продукты, я дал пять тысяч — какая разница? Мы же семья.
— Семья, Вадик, — это когда жене в доме не выговаривают за душ после одиннадцати и за полку в холодильнике. Я сегодня была у юриста.
Вадим замер с наполовину расстёгнутой рубашкой.
— Зачем?
— Узнать, что с разменом. Ты полтора года говоришь: подожди, мама созреет. Юрист объяснил: заставить её продать нельзя, твою треть за нормальные деньги не продать, а жить здесь без её согласия я права не имею. Полтора года мы сидим тут без всякой перспективы. Ты это знал?
Вадим отвёл глаза, бросил рубашку на спинку стула и потёр шею.
— Догадывался. Мужики на стоянке то же говорили, у одного с сестрой дележка была. Но я думал, мать привыкнет, увидит, что ты хозяйственная, спокойная, и сама согласится.
— На что согласится? Уехать из трёхкомнатной в центре в однушку на окраине, чтобы мне было куда банки ставить? Ты сам в это веришь? Ей шестьдесят два, она тут больше тридцати лет прожила. Я для неё временное явление, которое можно выжить.
— А что ты предлагаешь? — Вадим повысил голос. — Опять отдавать по двадцать пять тысяч за чужую квартиру, когда у меня тут своя комната? Это же глупо!
— Глупо — это когда тридцатисемилетний мужчина приводит жену на свою треть и молчит, пока мать её каждый день носом в половик тычет. — Яна говорила тихо. — Слушай. Если до первого числа мы не съезжаем на съёмную, я съезжаю одна.
— На какие деньги? — развёл руками Вадим. — Первый месяц, залог, риелтору половину. Тысяч шестьдесят сразу. У меня после коробки на карте тысяч десять. Вот если ты со своей бабушкиной кубышки снимешь на первое время…
Яна внимательно посмотрела на мужа. Разговор складывался очень удобно — для него.
— С вклада я ничего снимать не буду. Он срочный: сниму раньше — потеряю проценты за год. И эти деньги на первый взнос по ипотеке, а не на залоги и не на коробки передач.
— То есть на съём ты меня гонишь, а платить мне одному?
— Когда мы снимали на Ленинском, платили пополам, по двенадцать с половиной. И продукты пополам. Меня это устраивало. У тебя две недели. Заказы от мебельного цеха пошли? Вот и хорошо. Половина на заезд с меня, половина с тебя.
Остаток недели прошёл молча. Яна уходила в половине восьмого, кофе с бутербродом пила уже в офисе, обедала в столовой на первом этаже торгового центра, возвращалась к девяти, шла в душ и ложилась с электронной книгой. Покупала ровно то, что съедала сама: пачку творога, пару бананов, нарезку индейки.
Галина Степановна поначалу цеплялась: свет в коридоре не выключен, полотенце не на том крючке. Яна отвечала «Хорошо, выключу», «Извините, перевешу» и закрывала за собой дверь. Холодильник пустел, ругаться было не с кем, и свекровь всё чаще переключалась на сына.
В пятницу Яна задержалась в пункте выдачи за углом, забирала кроссовки. Поднимаясь на третий этаж, она услышала голоса. Дверь квартиры стояла приоткрытой: видно, Галина Степановна только что вернулась от мусоропровода и не захлопнула её.
— Ты мне зубы не заговаривай, Вадик! — выговаривала свекровь в прихожей. — Что значит «потерпи до двадцатого»? Путёвку в Дивноморское до вторника выкупить надо, иначе бронь слетит! Мы с Зинаидой Кузьминичной двухместный номер с видом на парк взяли, я задаток внесла из тех двадцати пяти тысяч, что ты мне во вторник перевёл!
— Мам, тише, Янка сейчас придёт! — зашипел Вадим. — Сказал же: тридцать добью после выходных, мне за рейс на Борисоглебск наличкой отдадут. Только путёвки на виду не держи. Я Янке сказал, что у меня сцепление и коробка полетели, а то бы она меня заставила на съём скидываться!
— Да больно надо перед ней отчитываться! Ревизор нашлась! Сидит на своих бабкиных деньгах, как Кощей, в дом копейки не даст. Вчера себе одну баночку йогурта принесла и в комнате съела. А я мать твоя родная, мне суставы лечить, я на складе двадцать лет в сырости отработала. Никуда она от тебя не денется. Попугает до первого числа и успокоится. Кому она в тридцать четыре нужна? А ты с квартирой, с машиной, не пьёшь.
Яна постояла на пролёте ещё несколько секунд. Потом бесшумно спустилась на этаж ниже и подождала, пока наверху щёлкнет замок. Выждала ещё минуту, поднялась и открыла дверь своим ключом.
Вадим в прихожей с самым спокойным видом натирал губкой туфли.
— О, ты чего так долго? Садимся ужинать, мать макароны по-флотски сделала. Будешь?
— Спасибо, я с Зоей Макаровной в кафе перекусила. — Яна поставила коробку с кроссовками в шкаф. — Как машина? Коробку сделали?
— Сделали, — охотно закивал Вадим. — Только там по мелочи вылезло: выжимной подшипник, масло в редукторе. Ещё тысяч пятнадцать-двадцать мужикам на следующей неделе отдать, я в долг договорился. Так что со съёмом в этом месяце никак, Ян. Без машины я вообще без заказов. Давай к маю вернёмся к разговору? И сезон пойдёт, и мать на дачу уедет на всё лето. Будем вдвоём во всей трёшке.
— В мае так в мае, — легко согласилась Яна, расстёгивая куртку. — Раз выжимной подшипник в Дивноморском столько стоит.
Губка упала на коврик.
— Чего? Какое Дивноморское?
— Курортное, Вадим. С видом на парк и лечением суставов для Галины Степановны и Зинаиды Кузьминичны. Двадцать пять тысяч во вторник, ещё тридцать после Борисоглебска. Дорогой у тебя сервис.
Из кухни вышла Галина Степановна с полотенцем на плече. Смущения на её лице не было — только готовность к бою.
— Подслушивать под дверью низко! — сразу пошла она в атаку. — Да, сын матери путёвку оплачивает! Со своих заработанных! Или ему у тебя разрешения спрашивать? Ты ему даже ребёнка не родила, а деньги его считаешь. А свои сбережения в банке прячешь!
— Мам, иди на кухню, мы сами… — покрасневший Вадим попытался встать между ними, но мать отмахнулась.
— Нечего тут разбираться! Пусть знает своё место! Я его растила, кормила, на первую машину ему свои сбережения сняла! А она пришла на всё готовое, полтора года живёт на моих метрах и ещё указывает, куда ему зарплату тратить! Не нравится — вон дверь. Время, кстати, десятый час.
Яна посмотрела на мужа. Вадим разглядывал свои начищенные туфли и молчал.
— Хорошо, — сказала Яна. — Вот теперь всё понятно, без сказок про коробку передач.
Она прошла в маленькую комнату, сняла с верхней полки шкафа дорожный чемодан и достала две спортивные сумки. Вещей здесь было немного. Зимнюю одежду, обувь и кухонный комбайн можно забрать потом. Сейчас — документы, ноутбук, косметика, бельё, одежда на каждый день.
Через пять минут вошёл Вадим.
— Ян, ну ты чего? Вспылила мать, ты же её знаешь. Ну да, помог я ей с путёвкой. Она мне с января все уши прожужжала: колени крутит, Зинаида едет, а пенсия маленькая. Скажи я тебе прямо, что даю матери пятьдесят пять тысяч на море, ты бы скандал устроила. Вот и пришлось про коробку… Ну не разводиться же из-за этого!
— А мы разве не разводимся? — Яна уложила стопку блузок в чемодан. — По-моему, всё решено. Ты живёшь с мамой в трёхкомнатной квартире, возишь её на курорты, покупаешь мясо на рынке. А я больше не нарушаю тишину после одиннадцати.
— Куда ты на ночь глядя с чемоданами? — Вадим схватился за ручку сумки. — Останься до утра, утром на свежую голову поговорим.
— Голова у меня свежая. Отпусти сумку. Ночевать на вокзале я не собираюсь: в трёх остановках отсюда мини-отель у автовокзала, три тысячи сутки, отдельный номер с душем. И никто не будет стучать в дверь.
Она застегнула чемодан, выдвинула ручку и открыла в телефоне приложение такси.
— Ключи кладу на комод. — На комод легла связка с синим брелоком от домофона. — Завтра в час дня приедут двое ребят из нашей службы доставки, заберут четыре коробки с зимними вещами, утюгом и комбайном. Коробки подписаны, стоят в углу у шкафа. Если тебя не будет, предупреди маму, чтобы открыла. И чтобы участкового не вызывала из-за своей советской мясорубки.
— Яна, ты перегибаешь! — крикнул Вадим ей в спину, когда она выкатила чемодан в прихожую. — Из-за путёвки семью рушить! Схитрил один раз ради спокойствия!
Галина Степановна вышла из кухни и скрестила руки на груди.
— Пусть идёт, Вадик. Неделю помыкается по гостиницам за три тысячи в сутки, посчитает и назад придёт как миленькая. Только уже тихая будет.
— Обязательно, Галина Степановна. — Яна закинула сумку на плечо. — Сразу как вы из Дивноморского вернётесь. Только квитанции за свет и интернет двадцать пятого не забудьте оплатить. Автоплатёж со своей карты я сейчас отключила. Всего доброго.
В начале июня Яна стояла посреди светлой однокомнатной квартиры в новом кирпичном доме, в двух остановках от работы. Пахло грунтовкой, новыми обоями и ламинатом. Дом сдали в прошлом квартале. Добрачного вклада хватило на большой первоначальный взнос, ипотеку одобрили за два дня. Платёж вышел тридцать пять тысяч — больше, чем аренда такой же однушки, но платила она теперь за своё.
Развели их в загсе через месяц, без суда. Вадим сначала звонил с претензиями, потом с уговорами, но совместное заявление всё-таки подписал. Детей не было, делить было почти нечего: «Газель» Вадим купил ещё до брака, а из-за кастрюль никто судиться не стал. Договор на квартиру Яна подписала через три дня после того, как получила свидетельство о расторжении брака, как советовал Василий Игнатьевич.
Грузчики из транспортного отдела её фирмы по старой дружбе занесли холодильник и диван. Следом вошла Зоя Макаровна с коробкой, в которой звякал набор керамических кастрюль.
— Ну, хоромы! — прогудела она, оглядывая кухню с выходом на застеклённую лоджию. — Тут диван поставить можно и гостей принимать. Не то что в той панельке боками об углы. А холодильник какой взяла, под два метра! Ставь теперь свой творожный сыр хоть на все полки.
— И на дверцу поставлю, — засмеялась Яна, распаковывая чайник.
В кармане джинсов зазвонил телефон. Вадим. Яна включила громкую связь и продолжила протирать полки холодильника.
— Ян, привет, — голос был усталый. — Ты всё у той тётки комнату снимаешь, возле рынка?
— Нет, съехала. Что ты хотел? Документы мы вроде забрали.
— Поговорить хотел. По-человечески. Мать позавчера с моря вернулась. Знаешь, ты во многом права была. Тяжело с ней. С порога накинулась: за свет и воду шесть тысяч набежало, интернет за неуплату отключили, в холодильнике пусто, а я ей даже курицу к приезду не пожарил. Теперь требует пятнадцать тысяч в месяц на хозяйство и коммуналку — раз она мне готовит.
Зоя Макаровна беззвучно засмеялась, прикрыв рот ладонью.
— Надо же, — сказала Яна. — А раньше продукты сами в холодильнике появлялись и квитанции сами оплачивались.
— Да ну тебя, — вздохнул Вадим. — Короче. У друга в Северном однушка от бабушки осталась. Отдаёт за восемнадцать без залога, коммуналка сверху. Давай забудем всю эту историю и съедемся туда? Будем жить отдельно, как ты хотела. Мать туда дороги не найдёт. Скинемся по десятке, нормально заживём.
— Спасибо, Вадим. Только мне из Северного на работу неудобно. И съёмное жильё мне уже не нужно. Я квартиру купила, сегодня мебель привезли.
В трубке стало тихо, только где-то за Вадимом гудели машины.
— В смысле купила? На какие деньги? У тебя же от бабушкиной комнаты семьсот тысяч было, а однушки сейчас от четырёх с половиной миллионов!
— Было чуть больше. Остальное — ипотека, у меня официальная зарплата. Квартира моя, целиком, по выписке. Хочу — в двенадцать ночи душ принимаю, хочу — мешок с кормом посреди коридора ставлю.
— Подожди. Ты что, от мужа деньги скрывала?! Я крутился как белка в колесе, а у тебя миллионы лежали? Да мы бы на них…
— Мы бы на них купили твоей маме ещё десять путёвок и поменяли тебе «Газель», — спокойно закончила Яна. — Не звони мне больше, Вадим. Привет маме.
Она нажала отбой, заблокировала номер и повернулась к Зое Макаровне:
— Пиццу какую заказываем? С грибами и ветчиной или четыре сыра?
— Обе бери, — распорядилась Зоя Макаровна. — И кастрюли мои распакуй. Я их не для того через весь город везла, чтобы они в коробке стояли.
– Надоело смотреть, как вы себя запустили, – сказал муж и попал в ловушку