Телефон зазвонил в субботу в половине восьмого утра, когда Светлана только поставила турку на плиту. Андрей взял трубку, несколько раз сказал «да, мам», потом «конечно, мам» и ушёл с телефоном в комнату. Вернулся он минут через десять с видом человека, которому на работе поручили сделать отчёт за весь отдел.
— Мама к нам переезжает, — объявил он и сел за стол. — На зиму.
— Какое сегодня число? — спросила Светлана, не отрываясь от турки.
— Двадцать шестое сентября. А при чём тут число?
— При том, что всё идёт по расписанию. Листья желтеют, отопление вот-вот включат, у твоей мамы начинается осеннее обострение. Я уж думала, в этом году пронесло.
Андрей вздохнул и спорить не стал. За тридцать один год брака Светлана изучила свекровь лучше, чем расписание своего автобуса. Валентина Петровна с весны до осени жила тихо и даже мирно: ходила в поликлинику, на рынок и к соседке Зинаиде Фёдоровне смотреть сериалы. Но стоило в Ярославле зарядить первым затяжным дождям, как в ней просыпалась жажда больших перемен, а расхлёбывать их доставалось сыну с невесткой.
— Вспомни прошлый год, — Светлана разлила кофе по чашкам. — Она решила, что до весны не дотянет, и раздала вещи. Ире — сервиз «Мадонна», тебе — ковёр со стены, мне — швейную машинку, которая не шьёт с восемьдесят девятого года.
— А в апреле всё забрала обратно, — усмехнулся Андрей. — Сказала, что поторопилась.
— А позапрошлый год? Когда она замуж собралась за Аркадия Семёновича с третьего этажа?
— Он три недели продержался. Потом мама ему объяснила, что он неправильно ест суп, и он уехал к дочери в Кострому.
— А фильтр для воды за сорок тысяч, который ей молодой человек в костюме у подъезда продал? Ты его потом месяц обратно сдавал.
— Свет, ну это другое, — Андрей потёр переносицу. — Тогда были фантазии, а сейчас ей правда тяжело. Говорит, давление прыгает, по ночам голова кружится, до кухни дойти страшно. Зинаида Фёдоровна сама с палочкой ходит, на неё надежды нет. И врач, говорит, сказал, что одной ей жить больше нельзя.
— А кто именно ей это сказал?
— Не уточнял. Участковый, наверное.
Свекровь Светлана по-своему жалела: семьдесят девять лет, муж давно умер, дочь в Подмосковье. Но жить с ней под одной крышей ей уже доводилось — первые три года после свадьбы, в той самой двушке. Этих трёх лет хватило, чтобы навсегда запомнить, как правильно складывать полотенца и почему у невестки вечно всё не так.
— Андрюш, я не против помогать, — начала она осторожно. — Давай я буду к ней ездить два раза в неделю после работы, ты по выходным. Можно найти женщину, чтобы приходила на пару часов, сейчас многие так делают.
— Я предлагал. Она сказала, что чужого человека в дом не пустит, он её обворует. И что если мы её не возьмём, значит, ждём, когда её одну в квартире через неделю найдут.
— Этот довод я слышу последние лет пятнадцать, — Светлана отставила чашку. — И когда прибывает наша страдалица?
— Сегодня к двенадцати. Сказала, вещи уже собрала, мне только машину подогнать.
— Быстро она. Обычно хоть неделю на сборы берёт. А Тимоша где будет спать, когда Катя его на выходные привезёт?
Андрей развёл руками, и стало понятно, что о внуке он не подумал. Третья комната, бывшая Катина, давно стала Светланиной: там стояли её рабочая швейная машинка, гладильная доска, стеллаж с тканями и детская кровать для пятилетнего Тимоши, который оставался у бабушки с дедом на выходные раз в две недели.
Ровно в двенадцать Андрей позвонил матери из машины, и Валентина Петровна сообщила, что уже стоит у подъезда.
— Не поднимайся, Андрюша, у меня там не прибрано, — сказала она. — Я всё сама вынесла.
Вынесла она две огромные клетчатые сумки, чемодан на колёсиках, коробку с кастрюлями, подушку в наволочке с розами и фикус в пластиковом ведре. Андрей потом признался жене, что ещё удивился, как пожилая женщина с больной головой спустила всё это одна с четвёртого этажа, но спрашивать не стал.
— Светочка, ты только не переживай, — сказала свекровь с порога, пока сын затаскивал в прихожую вторую сумку. — Я вам мешать не буду. Я тихая, вы меня и не заметите.
Не заметить её оказалось трудно уже через полчаса. Валентина Петровна обошла квартиру, провела пальцем по верху шкафа в прихожей, вздохнула и ничего не сказала, отчего стало ещё хуже. Потом она водрузила свой фикус на кухонный подоконник, а Светланины фиалки переставила на холодильник.
— Им там теплее будет, — объяснила она. — А то они у тебя какие-то квёлые.
— Они у меня третий год без перерыва цветут, — заметила Светлана.
— Это они из последних сил. А могли бы лучше.
Коробку с кастрюлями свекровь разобрала сама и заняла ими нижний шкаф, вытащив оттуда Светланины сковородки.
— У тебя посуда тонкая, всё пригорает, — пояснила она. — Андрюша от такой еды с детства изжогой мучается.
— Мам, у меня желудок как у космонавта, — подал голос Андрей из коридора.
— Это тебе так кажется, — отрезала мать. — Мужчины никогда не замечают, что с ними происходит.
Бывшую Катину комнату Валентина Петровна одобрила, но попросила убрать «эту машинку», потому что от неё пахнет маслом, и детскую кровать, потому что на ней неудобно сидеть.
— А мальчику, если приедет, можно на полу постелить, — рассудила она. — Он маленький, ему всё равно где спать. Мы в войну на сундуках спали.
— Валентина Петровна, вы родились в сорок седьмом, — не выдержала Светлана.
— Так и после войны кровати не у всех были, — ничуть не смутилась свекровь.
Вечером Андрей собирался смотреть хоккей, играл ярославский «Локомотив», но мать устроилась в его кресле с пультом и включила ток-шоу, где три семьи делили дачу и кричали друг на друга.
— Вот смотри, Андрюша, какие дети бывают, — комментировала она. — За шесть соток родную мать готовы со свету сжить. А у меня дети хорошие, я на вас не жалуюсь.
Андрей посмотрел счёт матча в телефоне и ушёл в гараж «проверить аккумулятор».
В воскресенье в шесть утра на кухне загремели кастрюли: Валентина Петровна варила сыну манную кашу.
— Андрюша с детства манку любит, — сообщила она сонной невестке. — Ты ему, наверное, не варишь?
— Он её не ест, — ответила Светлана. — Он мне ещё на первом свидании рассказал, что в садике его этой манкой на всю жизнь вперёд накормили.
— Он тебе наговорит, — махнула рукой свекровь.
Андрей вышел на кухню, увидел тарелку, посмотрел на жену и молча съел всё до последней ложки. Светлана решила, что это и есть сыновняя любовь в чистом виде.
Ночью, когда в комнате свекрови наконец затих телевизор, она шёпотом спросила мужа:
— Сколько, говоришь, до весны?
— Месяцев шесть, если весна ранняя.
— Тогда я начинаю считать дни, — сказала Светлана и отвернулась к стене.
Через неделю Светлана поняла, что своего дома у неё больше нет, а есть филиал квартиры свекрови с её распорядком. Подъём в шесть, радио на кухне, обед строго в час даже в выходные, ужин в шесть, потому что «после семи есть вредно, а у Андрюши фигура». Телевизор принадлежал Валентине Петровне с утра до ночи, ванная — с восьми до девяти вечера, когда свекровь «принимала процедуры».
Звонить она начала и на работу.
— Света, где у тебя средство для плиты? — спрашивала она в разгар квартального отчёта. — У тебя там нагар, я такого с советских времён не видела.
— В шкафчике под раковиной, синий флакон.
— Этот не отмывает. Купи вечером нормальное, я тебе название продиктую.
Светлана работала бухгалтером в управляющей компании, и коллега Людмила за соседним столом слушала эти разговоры с понимающим видом.
— Свекровь? — уточнила она после третьего звонка за день.
— Переехала к нам на зиму. Говорит, одной страшно.
— Моя тоже как-то на зиму приезжала, когда у неё в доме трубы меняли, — оживилась Людмила. — Трубы поменяли за месяц, а уехала она в августе. И то потому, что я огурцы не так закатала. Обиделась и уехала.
— Так сейчас октябрь, закатывать уже нечего.
— Огурцы не обязательно, — улыбнулась коллега. — Ищи, на что твоя обидится. У каждой свекрови своё больное место.
Дочь Катя, узнав, кто теперь живёт в Тимошиной комнате, привозить сына на выходные перестала.
— Мам, пусть он пока у нас побудет, — объяснила она по телефону. — Бабуля Валя и пятилетний ребёнок в одной квартире — это слишком даже для тебя.
Одно казалось Светлане странным. Каждый вечер после ужина Валентина Петровна уходила к себе, плотно закрывала дверь и подолгу разговаривала с дочерью. Ирина жила в Балашихе, была на три года младше брата, приезжала к матери раз в два года, зато, по словам свекрови, звонила каждый день.
— Ирочка мне вчера целый час звонила, — сообщала Валентина Петровна за завтраком. — Всё расспрашивала, как я, что я. Вот это дочь. Не то что некоторые, которым только продукты по субботам завезти.
Андрей, который этими продуктами по субботам занимался последние десять лет, ничего не отвечал и доедал манную кашу.
Однажды, проходя мимо комнаты свекрови, Светлана услышала через неплотно прикрытую дверь:
— Ирочка, ну не плачь ты… Получишь, я ж сказала, пятнадцатого переведу… Нет, Андрюше не говори, ни к чему это, он не поймёт… Гене передай, пусть держится.
Светлана пожала плечами и пошла дальше. Мать с дочерью разговаривали о своём, лезть в это ей не хотелось.
Двадцатого октября свекровь попросила сына купить ей лекарства.
— Две восемьсот всего, Андрюша, а пенсия только через неделю, — сказала она, протягивая рецепт. — Я тебе потом отдам.
— Мам, перестань, какие между нами счёты, — отмахнулся Андрей.
Светлана промолчала, хотя прекрасно помнила, что пенсия у свекрови приходит четырнадцатого. Тридцать лет назад Валентина Петровна сама учила её, что приличная женщина всегда держит заначку «на чёрный день», и раньше заначка у неё не переводилась.
На следующей неделе у свекрови стали заканчиваться таблетки, и нужно было показаться участковому терапевту, чтобы выписать новые рецепты. Андрей отпроситься не мог, поэтому в поликлинику мать повезла Светлана, взяв отгул на полдня. В кабинет Валентина Петровна зашла одна, а когда вышла, невестка заглянула к врачу якобы уточнить про анализы.
— Ольга Викторовна, мама говорит, вы ей запретили одной жить. Нам бы понять, насколько всё серьёзно.
Терапевт, спокойная женщина лет пятидесяти, удивлённо подняла глаза от карточки.
— Я такого не говорила. Давление у неё для её лет приличное, если пить таблетки вовремя и поменьше нервничать. Жить одна она вполне может, главное, чтобы телефон всегда был под рукой.
В коридоре свекровь уже застёгивала пальто.
— Что ты там спрашивала? — подозрительно поинтересовалась она.
— Про анализы. Ольга Викторовна говорит, что вы у нас молодец.
— Ольга Викторовна молодая ещё, многого не понимает, — поджала губы Валентина Петровна. — Я сама лучше знаю, как себя чувствую.
А в пятницу вечером свекровь пожаловалась на одеяло.
— Тонкое оно у вас, синтетика одна, — ворчала она, кутаясь в шаль перед телевизором. — Я всю ночь мёрзну. Дома у меня верблюжье, под ним как на печке.
— Так давайте я его завтра привезу, — предложила Светлана. — Я с утра всё равно на рынок собиралась, это почти по пути. Андрюш, где запасные ключи?
Свекровь вдруг выпрямилась в кресле так резко, что шаль сползла у неё с плеча.
— Не надо никуда ездить! — сказала она так громко, что Андрей отложил телефон. — Там всё закрыто, и вообще, я сама. Зинаиду попрошу, она передаст.
— Как передаст, мам? Зинаида Фёдоровна с палочкой ходит, она это одеяло до остановки не дотащит, — удивился Андрей. — Свет, ключи в верхнем ящике комода.
— Я сказала, не надо, — повторила Валентина Петровна и прибавила громкость телевизора.
Ночью Светлана долго ворочалась. Свекровь, которая неделю назад могла устроить скандал из-за не так сложенного полотенца, вдруг отказывалась от любимого одеяла, хотя мёрзла, по её словам, каждую ночь. Это было настолько не похоже на Валентину Петровну, что Светлана решила съездить, ничего никому не говоря. В худшем случае она привезёт одеяло и услышит, что взяла не то.
Дом свекрови, старая кирпичная пятиэтажка недалеко от центра, выглядел как обычно. На четвёртом этаже пахло чьими-то котлетами. Светлана вставила ключ, повернула его, потянула дверь и упёрлась в цепочку. Изнутри доносились голоса, работал телевизор, где-то хныкал ребёнок.
— Вы кто? — в щели показалась молодая женщина лет двадцати пяти с малышом на руках. — Вы как сюда вошли?
— Я как раз хотела то же самое спросить у вас, — растерялась Светлана. — Это квартира моей свекрови, Валентины Петровны.
— А, так вы родственница, — женщина заметно успокоилась и сняла цепочку. — Проходите. Мы у Валентины Петровны квартиру снимаем с первого октября. Я Алина, это Ванечка, муж на работе.
Светлана вошла в прихожую. Знакомые обои, знакомое зеркало в резной раме, только на вешалке висели чужие куртки, а в углу стояла детская коляска.
— И как вы договаривались? — спросила она, стараясь говорить спокойно.
— В середине сентября по объявлению нашли, — охотно рассказывала Алина. — Двадцать пять тысяч в месяц плюс счётчики. Сразу за октябрь и ноябрь заплатили и залог отдали, Валентина Петровна так попросила. Она нам и расписку написала, всё честно. Сказала, что к сыну на зиму переезжает, сын давно зовёт, уговаривает, а она всё отказывалась.
— Да, он у нас настойчивый, — кивнула Светлана.
Деньги, как выяснилось, они переводили хозяйке на карту. Алина достала из ящика тетрадный листок. Почерк свекрови Светлана узнала бы из тысячи: «Получила от Волковой А. переводом семьдесят пять тысяч рублей за наём квартиры за октябрь, ноябрь и залог».
— Вы не подумайте, у нас всё в порядке, мы аккуратные, — заволновалась Алина. — А вы за чем-то приехали?
— За одеялом, — честно призналась Светлана. — Верблюжьим.
— Оно в шкафу, Валентина Петровна сказала, что, если кто из родни придёт, можно отдать. И ещё банки с вареньем на балконе просила не трогать, но я не трогаю, честное слово.
С одеялом в большом пакете Светлана вышла на площадку и столкнулась с Зинаидой Фёдоровной, которая, видимо, вышла на голоса.
— Светочка! — всплеснула руками соседка. — А ты чего здесь? А Валя знает, что ты приехала?
— Вечером сама ей расскажу. Зинаида Фёдоровна, объясните мне, что происходит? Мы её к себе забрали, потому что ей одной страшно и голова кружится.
Соседка оглянулась на дверь и поманила её к себе в прихожую.
— Она мне велела молчать, — зашептала Зинаида Фёдоровна. — Но ты ж сама пришла, значит, я её не выдавала. Это она для Ирки старается. Ирка ей с лета звонит, плачет. Гена её набрал кредитов то ли на машину, то ли на дело какое-то своё, потом с работы ушёл, теперь банк звонит, а у них ещё и ипотека. Валя ей с пенсии по десять тысяч отправляла, а там всё мало. Вот она и придумала: квартиру сдать, а самой к вам. Говорит, Андрюша меня всё равно не бросит, а у Ирочки семья пропадает.
— А то, что Андрюша ей окна за восемьдесят тысяч поменял и каждый месяц лекарства покупает, это не считается?
— Так ты ж знаешь Валю, — развела руками соседка. — Андрюша у неё сильный, он справится. А Ирочка с детства слабенькая.
Слабенькой Ирочке было пятьдесят три года, и на юбилее матери, когда той исполнилось семьдесят пять, она за десять минут переспорила тамаду, официантов и администратора ресторана.
В автобусе Светлана ехала с одеялом на коленях и считала. Двадцать пять тысяч за октябрь, двадцать пять за ноябрь, ещё двадцать пять залога, и всё это, судя по всему, давно уехало в Балашиху. Пенсия тоже уехала, поэтому на лекарства пришлось просить у сына. А кормили, возили по поликлиникам и ели по утрам манную кашу они с Андреем, причём совершенно бесплатно. Светлана поймала себя на том, что почти восхищается. Свекровь всю жизнь жаловалась, что у неё нет никакой деловой хватки, а тут провернула сделку, которой позавидовал бы любой риелтор.
Мужу она всё рассказала сразу, как вернулась, пока свекровь смотрела у себя очередную передачу. Андрей сначала не поверил, потом долго сидел на кухне, не говоря ни слова, потом надел куртку и ушёл в гараж. Вернулся он через час и сказал только одно:
— За ужином я сам с ней поговорю.
За ужином Валентина Петровна была в прекрасном настроении.
— Света, ты мне одеяло так и не привезла, — заметила она, накладывая сыну картошку. — Ну и правильно, нечего мотаться.
— Привезла, оно у вас на кровати лежит, — ответила Светлана. — Алина передала. Очень вежливая девушка, и малыш славный, только капризничает немного, наверное, на погоду.
Свекровь положила ложку и стала внимательно разглядывать узор на скатерти.
— Мам, — Андрей отодвинул тарелку. — Ты квартиру сдала?
— А что, мне своей квартирой распоряжаться нельзя? — тут же пошла в наступление Валентина Петровна. — Она моя, между прочим. Я её на заводе двадцать лет в очереди ждала.
— Твоя, никто не спорит. Только ты мне сказала, что тебе одной страшно и что врач запретил одной жить. Я на работе отпрашивался, чтобы тебя перевезти. Света отгул брала, чтобы с тобой в поликлинику ехать.
— А мне и страшно! — голос свекрови взлетел на тон выше. — Думаешь, легко на старости лет по чужим углам?
— Мам, ты у родного сына живёшь. А вот в твоей квартире сейчас посторонние люди, и деньги за это получаешь ты. Вернее, не ты. Ирине переводишь?
— Помогаю, — Валентина Петровна махнула рукой. — А что мне делать? У Ирочки беда. Гена этот её кредитов набрал, с работы ушёл, банк звонит каждый день, Денис из-за них нервный ходит. Она мне в трубку плачет, а я должна слушать и ничего не делать? Я мать.
— А я тебе кто? — тихо спросил Андрей. — Я тебе три года назад окна поменял, ты сказала, что у тебя ни копейки. Лекарства каждый месяц покупаю. На прошлой неделе опять купил, потому что пенсия якобы через неделю.
— Ты мужчина, ты крепко на ногах стоишь, — уверенно ответила мать. — У тебя квартира, машина, жена работает. А у Ирочки ничего, одни долги.
— У Ирочки трёшка в Балашихе, муж и взрослый сын, — не выдержала Светлана. — И долги, Валентина Петровна, это долги Гены. Почему их должны отдавать вы? И мы заодно, потому что вас кормим?
— Ой, ну конечно, я вас объедаю! — вскинулась свекровь. — Я тебе, между прочим, кашу каждое утро варю, плиту твою отчистила, а ты меня куском хлеба попрекаешь!
— Мам, речь вообще не о еде, — устало сказал Андрей. — Меня другое задевает. Ты могла прийти и сказать: сынок, у Иры беда, давай подумаем, как помочь. Мы бы подумали. А ты всё так провернула, будто мы чужие и нас надо обхитрить.
— Так ты бы отказал, — неожиданно честно сказала Валентина Петровна. — Ты Гену на дух не переносишь.
— Гену я и правда видеть не хочу, — признал Андрей. — Но тебя бы я никогда не обманул.
Свекровь поднялась, сообщила, что у неё от таких разговоров поднялось давление, и ушла к себе. Через пять минут из-за её двери донеслось: «Ирочка, они меня выгоняют…»
— Никто тебя не выгоняет, мам! — громко сказал Андрей в сторону коридора и пошёл ставить чайник.
В понедельник Светлана рассказала обо всём Людмиле, и та сразу позвонила мужу, который работал юристом в строительной фирме.
— Паша говорит, квартира её, сдавать она имеет полное право, — пересказала Людмила. — Договора нет, только расписка, так что жильцов достаточно предупредить заранее и вернуть залог. Доход от сдачи, кстати, по закону положено декларировать, проще всего оформиться самозанятой. А ещё он сказал, что тут вопрос не к закону, а к совести.
— С совестью у нас в семье сложнее, чем с законом, — вздохнула Светлана.
Вечером Андрей набрал сестру и включил громкую связь, чтобы потом не пересказывать жене. Валентина Петровна сидела у себя, дверь в её комнату была приоткрыта, а телевизор, против обыкновения, молчал.
— Андрюш, привет, — бодро отозвалась Ирина. — Что-то случилось? С мамой всё в порядке?
— Нормально, живёт у нас. Ир, я знаю про квартиру и про деньги.
— А, ты про это, — Ирина ничуть не смутилась. — Ну а что такого? Мама сама предложила. Тебе что, жалко матери угол на зиму? Вы ж в трёшке вдвоём живёте.
— Дело не в этом. Я вот что подумал. Куда мама отправляет свои деньги, это её дело. Но тогда пусть и поживёт до весны у тебя. У тебя ведь тоже трёшка.
В трубке повисла тишина, потом Ирина нервно засмеялась.
— Андрюша, ты в своём уме? У нас Денис с девушкой в одной комнате, Гена в другой целыми днями лежит, у него нервы. Куда я маму дену, на балкон? И потом, ты же маму знаешь, она через неделю нам всем головы открутит. Ей у вас лучше. Светка у тебя терпеливая, ей не привыкать.
— То есть мамины деньги тебе подходят, а сама мама нет, — подытожил Андрей.
— Ой, только не начинай! — разозлилась сестра. — Ты всегда был маминым любимчиком, тебе всё, а мне вечно крошки доставались. Мне, между прочим, тоже тяжело. У меня кредиты, у меня муж без работы.
— Ира, кредиты брал Гена, — спокойно поправил брат. — Вот пусть Гена работу и ищет. А маме я скажу, чтобы предупреждала жильцов и к декабрю возвращалась домой.
— Ну и пожалуйста, — бросила Ирина и отключилась.
Андрей обернулся на шорох. Валентина Петровна стояла в дверях кухни во фланелевом халате и держала в руке очки, будто собиралась что-то прочитать и забыла, что именно.
— Вот, значит, как, — негромко сказала она. — Выходит, у родной дочери мне только на балконе место.
Она постояла ещё немного, развернулась и ушла к себе. В тот вечер телевизор в её комнате так и не включился, а в квартире стояла такая тишина, что слышно было, как у соседей сверху цокает когтями по паркету собака.
Утром на плите не оказалось манной каши. Свекровь сидела за столом одетая и причёсанная, перед ней стояла пустая чашка.
— Я Алине позвонила, — сказала она, едва невестка вошла на кухню. — Они до конца ноября съедут. Она не обиделась, говорит, как раз присматривали квартиру поближе к работе мужа. Залог им надо вернуть, двадцать пять тысяч. Я Ирочке звонила.
— И что она ответила? — осторожно спросила Светлана.
— Сказала, что денег нет, всё в банк ушло. Сказала, у Андрея попроси, он не обеднеет.
Валентина Петровна помолчала, повертела чашку и вдруг посмотрела прямо на невестку.
— Света, одолжи мне двадцать пять тысяч. Только Андрею не говори. Я с пенсии по пять тысяч отдавать буду, за пять месяцев рассчитаюсь.
Светлана ожидала чего угодно: обиды, слёз, долгого рассказа о том, как её в этом доме не ценят. К такой просьбе, да ещё обращённой к ней, а не к сыну, она готова не была.
— Деньги я вам сегодня же переведу, — сказала она. — Только Андрею я скажу, у нас с ним секретов нет. А возвращать будете при мне, по субботам. Я буду к вам приезжать.
— Это ещё зачем? — насторожилась свекровь.
— Чтобы вы знали: к вам можно приезжать и без всякой беды.
Валентина Петровна хмыкнула, но спорить не стала.
Тридцатого ноября Андрей отвёз мать домой. Алина с мужем съехали накануне и оставили квартиру чистой, даже люстру протёрли. Валентина Петровна обошла комнаты, проверила шкафы и банки с вареньем на балконе и нашла, что всё в порядке, только фикус надо вернуть на старое место.
А ещё утром, перед отъездом, пока Андрей сносил вниз клетчатые сумки, она задержалась в прихожей и сказала невестке:
— Ты Андрюше манку не вари. Он её с детства терпеть не может.
— Так вы всё это время знали? — изумилась Светлана.
— Я его пятьдесят шесть лет кормлю, — пожала плечами свекровь. — Это я для порядка варила. Чтобы помнил, кто в доме главный.
В середине декабря Светлана поехала к свекрови за первыми пятью тысячами. Валентина Петровна встретила её в нарядной кофте, усадила за стол и поставила перед ней котлеты с луком, «как Андрюша любит».
— Ирка вчера звонила, — сообщила она, когда, сопя над телефоном, перевела невестке первые пять тысяч. — Опять про деньги. Я ей сказала: жильцы съехали, пенсия одна, а у меня теперь долг перед невесткой. Обиделась, трубку бросила. Ничего, у неё Гена есть, пусть он и работает. Я своё отработала.
Уже в прихожей, когда Светлана надевала сапоги, свекровь вдруг спросила:
— А фиалки твои как? Ты их обратно на подоконник поставь, на холодильнике им жарко.
Вечером Светлана рассказывала мужу о поездке.
— Деньги отдала, котлетами накормила, про работу расспросила и ни разу не сказала, что у меня что-нибудь не так, — перечисляла она. — Даже велела фиалки вернуть на подоконник.
— Может, она заболела? — встревожился Андрей.
— Нет, просто у неё затишье. До следующей осени.
Светлана достала из сумки настольный календарь на двадцать седьмой год, который им раздали на работе, нашла сентябрь и аккуратно обвела карандашом последнюю неделю.
— И что ты там отмечаешь? — поинтересовался Андрей.
— Отпуск заранее возьму, — ответила Светлана. — Поеду к Кате внука нянчить. А с мамой ты уж как-нибудь сам, ты же у неё сильный.
Свекровь захлопнула двери перед невесткой и внуком