— Нин, ты только не смейся, — Геннадий полез во внутренний карман пиджака, вытащил сложенную вчетверо салфетку из кафе при шиномонтаже, развернул её и тут же сунул обратно. — Нет, без бумажки. Я неделю учил, а сейчас всё вылетело.
— Ты что, речь писал? — Нина уже смеялась, хотя он только что просил этого не делать.
— Три варианта. Один Вике показал, так она сказала, что это как отчёт на собрании жильцов. Второй сам выкинул. А третий в кармане, только читать я его не буду, там всё равно не то.
На кухне у Гены Нина сидела, наверное, в сотый раз за этот год, но сегодня всё шло наперекосяк. Он с утра звонил дважды, спрашивал, во сколько она точно приедет и не задержат ли её на работе. Надел пиджак, хотя дома всегда ходил в свитере с растянутыми локтями. А посреди стола стояла большая миска с зелёными яблоками.
— Это что? — кивнула она на миску.
— Семеренко, — гордо сообщил Гена. — Ты в июле на рынке говорила, что их никто больше не продаёт, одни китайские. Я нашёл фермера под Курбой, у него старый сад, три дерева осталось.
— Под Курбой? Это же семьдесят километров.
— Шестьдесят восемь, я по спидометру смотрел.
Нина взяла яблоко, понюхала и поняла, что сейчас расплачется. Тот разговор на рынке она и сама не помнила, мало ли что скажешь, пока выбираешь картошку. А он запомнил, разыскал и привёз целую миску.
— Гена, мне пятьдесят два года, а я сижу и реву над яблоком, как девчонка, — сказала она. — Мне нельзя так быстро.
— Да куда быстро? Год почти.
— Для меня это быстро.
— Ну тогда я медленно, — согласился Гена и положил на стол рядом с миской ключ.
Обычный ключ от входной двери, только на брелоке: маленькая латунная пластинка, а на ней аккуратно выгравирована буква «Н».
— Это я в мастерской сделал, у нас станок есть для табличек, — объяснил он. — Кольцо потом вместе выберем, я в кольцах ничего не понимаю, ещё куплю какое-нибудь не то. А ключ вот. Выходи за меня, Нин. Хочу, чтобы ты не в гости ко мне приезжала, а домой.
Нина опять засмеялась и сама себе не поверила. Ничего смешного не было, просто ей было так хорошо, что стало страшно.
— Ну что, согласилась? — донеслось из дальней комнаты. — Я же всё слышу, не глухой пока.
— Пап, дай ты нам минуту, — крикнул Гена.
— Минуту дам, больше не дам. Я тоже хочу знать.
Познакомились они прошлой осенью, когда Нина принесла в ремонт мультиварку. Мастерская была в подвале соседнего дома, Гена держал её на пару с бывшим однокурсником и чинил всё подряд, от чайников до стиральных машин. Он поменял какой-то предохранитель и денег не взял.
— Вы мне лучше скажите, чем вы её так довели? — спросил он тогда.
— Кашу варю. Утром себе, вечером на завтра.
— Одна живёте, значит. Одна бы столько не варила, если бы не одна.
Логики в этом не было никакой, но Нина засмеялась. Потом он позвонил спросить, как работает аппарат, потом позвал в парк. Выяснилось, что он три года как вдовец, жена Людмила долго болела, сын и дочь взрослые, а с ним живёт отец, которого прошлой зимой так прихватило, что правая рука до сих пор слушается плохо и ходит он с ходунками.
Нина своего первого мужа, Славку, вычеркнула из жизни двадцать пять лет назад, когда дочке Лене было четыре. Вернее, это свекровь тогда выставила их с Леной из своей квартиры, объяснив, что прописывать невестку никто не собирается, невестки приходят и уходят. Слава сказал «мам, ну хватит» и пошёл вниз прогревать машину, хотя ехать никуда не собирался. Грел он её минут сорок. С тех пор Нина жила сама: купила однушку в ипотеку, пять лет назад закрыла кредит, работала главным бухгалтером в управляющей компании. Лена вышла замуж и уехала в Казань.
— Мам, а ты счастлива? — спросила дочь летом, когда Нина рассказала ей про Гену.
— Мне с ним хорошо, — честно ответила Нина. — А счастлива или нет, я ещё не решила.
— Я согласна, — сказала она наконец и взяла ключ. — Только без пышной свадьбы, очень тебя прошу.
— Да хоть в обеденный перерыв распишемся! Пап, она согласна.
— Слышал, — отозвался Пётр Ильич. — Нина, только овсянку свою на свадьбу не вари, я её на неделю вперёд наелся.
В прихожей щёлкнул замок. Нина даже не сразу поняла, что кто-то открывает входную дверь своим ключом.
— Пап, мы на минутку, разуваться не будем, — раздался голос Вики.
— Вы чего? — растерялся Гена. — Мы же не договаривались.
— Ты же сам сказал, что сегодня, — Вика уже стояла на пороге кухни, за ней маячил Артём. — Вот мы и решили всё сразу обсудить, пока все в сборе, чтобы потом не было неловко. Здравствуйте, Нина Сергеевна. Поздравляем, если что. Мы так поняли, вы согласились.
Вика взяла миску с яблоками, переставила её на холодильник и положила на освободившееся место синюю пластиковую папку. Села на табуретку, где только что сидел отец. Артём прислонился к косяку.
— Нина Сергеевна, вы только поймите нас правильно, — начала Вика тем голосом, каким, наверное, разговаривала с клиентами у себя в страховой. — Мы вас очень уважаем. Папа при вас другой стал, мы же видим. Мы правда не против вас.
— А против кого? — спросила Нина.
— Ни против кого. Для порядка. Мама бы хотела, чтобы всё было по-честному. Мы с Артёмом сели и написали, как всё будет, когда вы переедете. Чтобы никаких обид потом.
Она вынула из папки несколько листов, скреплённых детской заколкой с клубникой, и подвинула их Нине. Сверху крупно было напечатано: «Как будем жить. Предложения».
Квартира остаётся в собственности Геннадия Петровича, Артёма и Виктории в имеющихся долях. До подачи заявления в ЗАГС оформляется брачный договор у нотариуса. Регистрацию Нина Сергеевна не оформляет, поскольку имеет собственное жильё. Мамины вещи в большой комнате и шкаф в спальне остаются на своих местах. Дедушка: с понедельника по пятницу с девяти до шести с ним находится Нина Сергеевна, в выходные Геннадий Петрович. Внуки: по вторникам и четвергам Нина Сергеевна забирает Даню из школы и Соню из сада. Продукты пополам, по чекам.
— Подождите, — Нина подняла глаза. — Я же работаю. С девяти до шести я на работе.
— Вы же говорили, что у вас можно частично удалённо, — легко ответила Вика. — Бухгалтерия, всё в компьютере. Мы не настаиваем, это просто предложения.
— Нина всё подпишет, — громко сказал Гена и встал рядом. — Она не такая, ей ничего не надо. Правда, Нин? Она бескорыстный человек, вы её просто не знаете.
— Гена, я хотела сказать…
— Да что тут говорить, — перебил он. — Ей твои доли, Тёма, сто лет не нужны, у неё своя квартира. И с отцом она посидит, она его любит. Вы бы спасибо сказали, что такой человек к нам идёт. Нин, ну скажи им.
Нина хотела сказать, что работу бросать не собирается. Что внуков видела три раза в жизни и дети её, кажется, побаиваются. Что шкаф Людмилы её никогда не смущал, но жить там, где ей отведено место рядом с этим шкафом и ничего нельзя трогать, она не хочет. Но Гена говорил за неё, громко и уверенно перечислял её достоинства, и вставить хоть слово было невозможно.
— Генка, ты чего орёшь, как на собрании? — крикнул из комнаты Пётр Ильич. Никто ему не ответил.
Нина опустила глаза на лист и увидела то, что пропустила сначала. В правом верхнем углу мелким шрифтом стояло: «ред. от 28.08». А на полях напротив пункта про дедушку синей ручкой было приписано: «ср. — у Н. короткий день, до 14». Почерк она узнала сразу, полгода хранила квитанции из мастерской, Гена все подписывал вот так, с наклоном назад.
Двадцать восьмое августа, а предложение он сделал полчаса назад, шестнадцатого сентября. Почти три недели они все сидели над этим листом, правили, решали, кто когда будет с дедом. Вика читала его речь, Артём знал, во сколько её отпускают по средам, и только она одна ничего не знала.
Ей вспомнился Славка, как он стоял в прихожей и искал ключи от машины. Этот никуда не ушёл, стоял рядом и говорил громче всех, а выходило одно и то же.
— Я не обижаюсь, — сказала Нина, когда Гена наконец замолчал. — Вы всё правильно делаете. Мне ничего не нужно, ни долей, ни прописки.
— Ну вот, — обрадовался Артём. — Я же говорил, Вик, нормальный человек. Тогда тем более проблем не будет.
— Всё, вопрос решён, — подвёл итог Гена.
Вика собрала листы обратно в папку и оставила её на столе.
— Вы почитайте спокойно дома, — сказала она. — Если что-то не устраивает, позвоните, обсудим.
Гена вёз её домой и говорил всю дорогу.
— Ты не думай, они хорошие. Вика после мамы за всё хватается, ей кажется, если всё не расписать, то всё развалится. У Артёма ипотека, ребёнок, жена второго хочет. Им надо понимать, что квартира никуда не денется. Это нормально, Нин.
— Гена, а когда ты про среду написал?
— Про какую среду?
— Что у меня короткий день.
— А, это, — он даже не смутился. — Вика спрашивала твой график, я и написал. А что такого? Это же правда.
— В августе?
— Ну, они давно это затеяли, — Гена сбавил скорость. — Я сначала хотел у тебя спросить, а потом думаю, сначала с ними утрясу, чтобы к тебе уже с готовым прийти. Чтобы тебе нервы не трепать.
— То есть сначала утрясти с ними, а потом позвать меня.
— Нин, ну какая разница, в каком порядке? Я же для тебя старался.
Она не ответила. Дома положила ключ на полку в прихожей, папку на тумбочку и легла, не включая свет. Ключ с буквой «Н» в тот вечер она так и не убрала.
На следующий день в обед она зашла к Ольге Викторовне, юристу их управляющей компании, и спросила про брачный договор. Говорить про остальное не хотелось.
— А тебе-то он зачем? — удивилась Ольга Викторовна.
— Мне незачем. Им зачем-то надо.
— Нин, на его доли ты и так прав не имеешь, они у него до брака, — пожала плечами юрист. — А прописка вообще не собственность. Им эта бумага не для закона нужна.
— А для чего?
— Чтобы ты своё место знала, — сказала Ольга Викторовна и вернулась к своим документам.
Вечером позвонила Лена.
— Мам, ну что, сделал предложение? Ты обещала сразу рассказать.
— Сделал. Я согласилась.
— А голос почему такой?
Нина рассказала дочери всё, от яблок до даты в углу листа. Лена долго молчала.
— А Гена-то что?
— Защищал меня. Громко. Сказал, что я всё подпишу, потому что я не такая.
— Какая не такая?
— Вот и я не поняла, — призналась Нина.
Отказываться сразу она не стала. Ещё до предложения Нина пообещала Петру Ильичу приходить по средам, в свой короткий день, а обещания она привыкла выполнять. Старик ей нравился: ворчал, спорил с телевизором и требовал, чтобы ему вслух читали районную газету, хотя прекрасно видел сам.
В первую же среду она купила ему таблетницу на двадцать одну ячейку, на утро, обед и вечер, разложила всё, что валялось на тумбочке в разных коробках, и написала крупно на листе, когда что пить. В ванную постелила резиновый коврик.
В пятницу Вика привела детей, когда Нина уже собиралась уходить.
— Даня, Соня, поздоровайтесь.
— Здравствуйте, тётя Нина, — послушно сказал семилетний Даня и тут же добавил: — А мама говорит, вы теперь вместо Галины Ивановны с дедушкой Петей будете сидеть.
Галиной Ивановной звали сиделку, которая ходила к Петру Ильичу весной.
— Даня, иди руки мой, — отправила его Вика, но поправлять ничего не стала.
Гена снимал в прихожей куртку и всё слышал. Он засмеялся, сказал «ну, дети», потрепал внука по голове и пошёл ставить чайник.
В следующую среду Нина не нашла таблетницу. Все коробки опять стояли на тумбочке, а коврик из ванной исчез.
— Вика убрала, — доложил Пётр Ильич. — Сказала, мама всегда так раскладывала и мне так привычнее. А мне ни так, ни эдак не привычно, я и так и эдак путаюсь.
Вечером Нина спросила об этом Гену.
— Вика считает, что надо сначала согласовать, чтобы никто не путался, — помялся он. — Нин, ну какая разница, где таблетки лежат?
— Наверное, никакой, — согласилась Нина. — Только почему-то согласовывать с Викой должна я, а не она со мной.
— Да она молодая ещё. Не обращай внимания.
Через две недели, в пятницу вечером, Нине на телефон пришло уведомление: «Виктория Геннадьевна К. перевела вам 7 000 ₽. Комментарий: Н.С. за две среды с дедушкой. Всё по-честному, спасибо».
Нина посмотрела на эти семь тысяч, положила телефон экраном вниз и пошла домывать посуду.
Перевод Гена увидел сам, через два дня, у неё дома, когда Нина искала в телефоне фотографию его же квитанции.
— Это что? Вика тебе деньги перевела? За что?
— За две среды с твоим отцом. По-честному.
Гена схватил свой телефон и набрал дочь. Нина впервые слышала, как он кричит.
— Ты что творишь? Ты кому деньги переводишь? Это моя будущая жена, а не сиделка. Чтобы я такого больше не видел, ясно?
Вика что-то отвечала, слов было не разобрать, только голос, ровный и вежливый. Гена ещё минут десять ходил по комнате, потом заметил на тумбочке синюю папку, выдернул из неё листы с заколкой и разорвал пополам. Потом ещё раз пополам.
— Всё, нет больше никакой бумаги, — сказал он. — Я им сам всё объясню.
На следующий день он позвонил ей на работу.
— Нин, я всё уладил, — радостно сообщил он. — Поговорил с ними серьёзно. Брачный договор не нужен, Тёма согласился. И на прописку твою они согласие подпишут, временную пока, а там посмотрим. И с внуками только по четвергам. Слышишь? Я всё выбил.
— Слышу. Спасибо.
— Вот видишь, они нормальные, просто с ними надо жёстко.
В четверг они вместе повезли Петра Ильича в поликлинику к новому врачу. Нина взяла выходной, потому что Гена один не справлялся с ходунками, коляской и лестницей. В кабинет зашли втроём. Доктор, молодая женщина с усталым лицом, посмотрела на них поверх очков.
— Сын, я так понимаю? А вы кто пациенту?
— Это Нина, знакомая наша, помогает, — бодро ответил Гена.
Доктор кивнула и дальше разговаривала только с ним. Нина сидела на кушетке у двери с курткой Петра Ильича на коленях, а Гена рассказывал, как удобно отцу стало с таблетницей. Про то, что таблетницу потом выбросила его дочь, он не упомянул.
— Знакомая? — спросила Нина в машине.
— А что не так? — не понял Гена.
— Неделю назад, когда ты Вике звонил, я была будущая жена. А сегодня знакомая.
— Нин, ну ты чего? Мы ещё не женаты, что я, врать буду? Это же врач, ей какая разница, кто ты. Ей главное, чтобы человек знал, как отцу лекарства давать.
Пётр Ильич на заднем сиденье громко закашлялся, но ничего не сказал.
Разговор случился в субботу. Гена приехал к ней с пакетом продуктов и прямо с порога начал рассказывать, что Вика с Артёмом согласились прийти в воскресенье на обед, что готовить он будет сам и что пора уже назначить дату в ЗАГСе. Нина дала ему договорить и сказала, что замуж за него не пойдёт.
— Как не пойдёшь? Я же всё уладил.
— Гена, ты всё время меня защищаешь от своих, — сказала она. — Рвёшь бумаги, кричишь на Вику, выбиваешь. А мне нужно было, чтобы ты один раз, в тот самый вечер, при них сказал: это моя будущая жена, и как жить, мы решим с ней вдвоём. Ничего рвать не надо было. Надо было убрать папку со стола и поставить мои яблоки обратно.
— При чём тут яблоки?
— Ты в тот вечер говорил за меня. Что я всё подпишу, что я не такая. Я хотела сказать сама, а ты не дал. Ты меня не защищал, ты меня заслонял.
— Да я же всё для тебя, — Гена растерянно развёл руками. — Смотри: прописку согласовали. Брачный договор убрали. Внуки раз в неделю. Продукты я сам оплачиваю, никаких чеков. В квартире сорок два метра мои, и после меня тебе по закону доля будет, как жене. Ну чего тебе ещё не хватает? Скажи, я сделаю.
Нина смотрела на него и понимала, что он правда не слышит. Он считал метры, пункты и уступки, как будто они торговались.
Тут у него зазвонил телефон, и Гена по привычке нажал на громкую связь.
— Пап, нотариус в четверг в десять, я записался, — раздался голос Артёма. — Ты Нину предупреди, чтобы паспорт взяла.
— Тёма, какой нотариус? Мы же договорились, никакого брачного договора.
— Пап, я подумал и решил, что лучше подстраховаться. Ты же сам говоришь, что она бескорыстная. Ну раз бескорыстная, тем лучше, подпишет и всё, ей же без разницы. А нам спокойнее.
Гена долго тыкал пальцем в экран и никак не мог выключить громкую связь.
— Я перезвоню, — наконец сказал он и сбросил вызов. — Нин, это он сам, я ему не разрешал. Я сейчас поеду и всё ему объясню.
— Поезжай, — сказала Нина. — Только ко мне больше не возвращайся.
— Из-за Артёма? Из-за бумажки, которую я даже не подписывал?
— Из-за того, что ты три недели с ним эту бумажку правил, а мне показал, когда уже ключ подарил.
Гена ушёл и хлопнул дверью. Потом он звонил много раз, приезжал, стоял под дверью, писал длинные сообщения, обещал путёвку в Ессентуки, кольцо, какое она сама выберет, ремонт в спальне и шкаф Людмилы на дачу. Нина не отвечала.
В среду она всё-таки пришла к Петру Ильичу в последний раз, потому что обещала. Гена был на работе. Нина сварила старику овсянку, купила в аптеке новую таблетницу, точно такую же, разложила всё по ячейкам и приклеила на дверцу холодильника лист с крупными цифрами.
— Уходишь, значит, — сказал Пётр Ильич, глядя, как она застёгивает пальто.
— Ухожу.
— Правильно, — вздохнул он. — Людка с моей Валей двадцать лет воевала, а он всё между ними бегал, всем хотел хорошим быть. Я бы ему сказал, что он дурак, да он не услышит.
— Вы только по этой коробочке таблетки пейте, ладно? Если Вика выбросит, скажите, что сами купили.
— Скажу. Мне она перечить не станет.
На кухне миска стояла на столе пустая, яблоки давно съели. Нина достала из кармана ключ с латунной пластинкой, положила его в миску и вышла, просто захлопнув за собой дверь.
Через месяц в «Пятёрочке» её поймала Тамара, Генина соседка по площадке, которая весь год здоровалась с Ниной особенно приветливо.
— Ой, Ниночка, а я всё хотела спросить, — Тамара перегородила проход тележкой. — Как же так? Гена ходит сам не свой. Говорят, вы ему отказали, когда дети квартиру на вас не переписали. А он так старался, и бумаги эти порвал, и с детьми ругался.
— Кто говорит?
— Ну, Вика говорила. Да и Гена сам сказал, что ты, мол, ничего не просила, а он всё равно всё выбил, а тебе всё мало. Я и подумала, может, вы на квартиру рассчитывали. Дело житейское.
— Он правда всё делал, — сказала Нина. — Кроме одного. Извините, Тамара, мне на кассу.
Вика позвонила в воскресенье, через полтора месяца после того, как Нина оставила ключ. Нина сидела над квартальным отчётом, на столе рядом с ноутбуком стояла тарелка с семеренко. Фермер из-под Курбы, оказывается, каждую субботу торговал на Сенном рынке, в самом конце овощного ряда, и Нина брала у него по два килограмма.
— Нина Сергеевна, здравствуйте, это Вика. Извините, что беспокою. У нас ситуация. Папа на работе с утра до вечера, у Артёма жена в больнице на сохранении, у меня отчётный период, а дедушку одного оставлять нельзя. Он позавчера в ванной упал, хорошо, коврик был, ничего не сломал.
— Коврик, значит, вернули.
— Вернули, — после паузы согласилась Вика. — Мы сиделку ищем. Галина Ивановна на полный день просит шестьдесят пять тысяч в месяц, другие ещё больше. Мы подумали, может, вы хотя бы по средам. Мы заплатим, как в прошлый раз. Дедушка о вас всё время спрашивает.
— Вика, я же знакомая, — сказала Нина. — Так ваш папа врачу и сказал. А знакомые по средам не сидят.
— Нина Сергеевна, ну зачем вы так. Мы к вам со всем уважением.
— И я к вам со всем уважением. Галина Ивановна хорошая, берите её. Шестьдесят пять тысяч за полный день — это по-честному.
Вика помолчала, вежливо попрощалась и отключилась. Нина взяла с тарелки яблоко и вернулась к отчёту, до понедельника нужно было свести ещё две ведомости.
Муж потребовал вернуть деньги, которые дарил на праздники. Остался еще мне должен