Телефон зазвонил в семь ноль-ноль. Не в семь ноль одну, не без пяти. Вероника научилась просыпаться за минуту до звонка, как раньше просыпалась за минуту до будильника.
— Проверка связи, — сказала свекровь.
— Доброе утро, Зинаида Марковна.
— Доброе. Как спала?
— Нормально.
— Валера уехал?
— Уехал. Вчера вечером, в Нижний. До пятницы.
— Ну хорошо. — В трубке было слышно, как у свекрови на кухне бормочет радио. — Ты одна, значит.
— Одна.
— Ну хорошо, — повторила свекровь. — Всё, не буду мешать. Связь есть.
И положила трубку.
Вероника полежала, глядя в потолок. Этот разговор повторялся почти слово в слово каждое утро, когда Валерий был в командировке, а в командировках он теперь бывал через неделю. Три месяца. С конца марта.
Зинаиде Марковне было семьдесят четыре. Тридцать пять лет она проработала телефонисткой на междугородной станции в Иванове, соединяла абонентов с Москвой, Хабаровском и Тбилиси, и на пенсии сохранила привычку начинать каждый разговор со служебного «проверка связи». Звонила она раньше редко: на праздники, на дни рождения и когда сломался телевизор.
С конца марта она звонила каждое утро, если сын уехал.
— Валер, — сказала Вероника мужу в апреле. — Твоя мама мне каждый день звонит в семь. Спрашивает, уехал ли ты и одна ли я. Тебе не кажется, что это странно?
Валерий сидел на кухне и смотрел в телефон.
— Скучает. Старая уже. Ей поговорить не с кем.
— Она со мной не разговаривает. Она проверяет, одна ли я. И кладёт трубку.
— Ну, Ник, — Валерий поднял глаза, — ты же знаешь маму. Она всю жизнь проверяет. Работа у неё такая была. Пусть звонит, тебе жалко?
Мне не жалко, подумала Вероника. Мне непонятно.
Вероника работала приёмщицей в химчистке «Снежинка» на Шереметевском проспекте. Двадцать лет. Она принимала у людей пальто, шторы, свадебные платья, пуховики, ковры, и по каждой вещи знала про её хозяина больше, чем хозяин хотел бы. Пятна от вишнёвого сока на скатерти после юбилея, детский пластилин на диванной подушке, кровь на манжете рубашки, которую клиент объяснял порезом при бритье, хотя порез был явно не от бритвы.
— Ника, ты как следователь, — говорила ей напарница Люся, молодая, смешливая, с синими ногтями. — Тебе бы в полицию.
— В полицию не надо, — отвечала Вероника. — Там вещи не стирают.
Рубашки мужа она тоже стирала сама. Двадцать два года. И в мае заметила то, что заметила бы только приёмщица из химчистки.
Валерий возвращался из командировок с чистыми рубашками.
Не с грязными, скомканными в пакете, как раньше, а с выстиранными и выглаженными. Сложенными по-другому: не пополам, как складывала Вероника, а втрое, с подогнутыми рукавами, как складывают в магазине. И пахли они не гостиницей и не поездом, а кондиционером для белья. Чужим. Сладким, с запахом детской присыпки. Таким пользуются, когда в доме маленький ребёнок.
— В гостинице прачечная есть, — объяснил Валерий, когда она спросила. — Удобно. Сто рублей рубашка.
— В какой гостинице?
— В «Ока-центре». Ник, ты что, мне не веришь?
Вероника не ответила. Она двадцать лет принимала вещи у людей, которые объясняли пятна. Она знала, как звучит человек, который объясняет.
В июне, разбирая пакет после очередной командировки, она нашла в нагрудном кармане рубашки детский пластырь. Разноцветный, с динозавром, наполовину отклеенный от подложки. Положила его на ладонь и долго смотрела.
Потом сунула обратно в карман и положила рубашку в корзину для белья, ничего не сказав.
Подруге она не сказала. Сестре в Шую не сказала. Мужу не сказала. Она ждала. Чего, сама не знала. Наверное, что он скажет сам.
Каждое утро в семь звонила свекровь.
— Проверка связи. Как спала? Валера уехал?
— Уехал.
— Ты одна?
— Одна.
— Ну хорошо. Связь есть.
Однажды в июле Вероника не выдержала.
— Зинаида Марковна, а зачем вы спрашиваете, одна ли я?
Свекровь помолчала. Радио у неё на кухне пело что-то про лето.
— А что, не одна? — спросила свекровь, и голос у неё вдруг стал острым.
— Одна. Я просто спрашиваю, зачем вы спрашиваете.
— Привычка, — сказала свекровь после долгого молчания. — Телефонистская. Связь проверяю. Всё, не буду мешать.
И положила трубку. Но Вероника успела услышать, как у неё перед этим сбилось дыхание.
В четверг, в последний день июля, телефон в семь утра не зазвонил.
Вероника проснулась в шесть пятьдесят девять, как всегда. Полежала. Семь ноль-ноль. Семь ноль две. Семь ноль пять.
Валерий был в Нижнем с понедельника.
В семь пятнадцать она позвонила сама. Длинные гудки. В семь двадцать — снова. Длинные гудки.
Свекровь жила одна на Красной Армии, в двадцати минутах на маршрутке. В семь пятьдесят Вероника звонила в её дверь. Никто не открыл. Ключа у Вероники не было, свекровь ключи никому не давала, даже сыну. «Связь — это связь, а квартира — это квартира».
Из соседней двери высунулась соседка, Галина Нестеровна, в бигудях.
— Вероничка? Ты к Зине? Так она в пять утра ушла. С сумкой. Я как раз мусор выносила. Говорю: Зин, ты куда в такую рань? А она: на вокзал. Вот и всё, больше ничего не сказала.
— На какой вокзал?
— На наш, на какой. На железнодорожный.
Ивановский вокзал утром был почти пустой. Вероника обошла зал ожидания, кассы, буфет. Свекровь сидела на скамейке у дальней стены, под табло, в своём синем плаще, который носила с середины восьмидесятых, с сумкой на коленях. Прямая, как всегда. В руке у неё был билет.
Вероника подошла и села рядом. Свекровь не удивилась, она её ждала.
— Ты быстро, — сказала она. — Я думала, к девяти догадаешься.
— Галина Нестеровна сказала.
— Галка. — Свекровь покачала головой. — Тридцать лет через стенку живём, а она всё мусор в пять утра выносит, когда я ухожу.
Вероника посмотрела на билет. «Иваново — Нижний Новгород. Отправление 08:40».
— Зинаида Марковна. Вы куда?
Свекровь долго молчала. Мимо прошла уборщица с тележкой. Над головой объявили посадку на что-то другое.
— Ты пластырь нашла? — спросила свекровь вдруг. — С динозавром? В кармане?
Вероника почувствовала, как у неё холодеют пальцы на ремешке сумки.
— Нашла. Откуда вы знаете?
— Оттуда, что я тоже нашла. В марте. В его куртке, когда он ко мне заезжал. — Свекровь положила билет на колени и разгладила его, как разглаживают телеграмму. — Я ж не дура, Ника. Тридцать пять лет на станции. Я по голосу абонента знала, врёт он или нет, когда говорит «я из Москвы, а не из соседнего района». А тут пластырь. Детский. А у вас детей нет.
Детей у них не было. Так вышло. Лечились, ездили в Москву, потом перестали ездить. Вероника давно с этим жила. Ей было сорок семь.
— И вы ему что?
— Я ему ничего. Я в его телефон посмотрела, пока он в туалет ходил. Он телефон на столе бросает, пароль у него — день рождения отца, он с восемнадцати лет его не менял. — Свекровь говорила ровно, как зачитывала номера абонентов. — Там женщина. Алёна. Из Нижнего. И мальчик, Тимоша, четыре года. Фотографии. Валера с ним на каруселях. Валера ему пластырь клеит на коленку. Четыре года, Ника. Значит, всё это у него уже пятый год.
Вероника смотрела на табло. Буквы расплывались.
— И вы молчали. Три месяца.
— Молчала, — согласилась свекровь. — Я ему сказала. В тот же вечер. Сказала: Валера, я всё видела, скажи жене сам, или я скажу. Он на колени передо мной встал. Мама, не надо, я сам скажу, мне время нужно, я всё решу, я с Алёной расстанусь. Дай мне месяц. — Она помолчала. — Я дала. Потом ещё месяц. Он всё «решал». В командировки ездил. Решать.
— А звонили вы мне зачем?
Свекровь повернулась к ней. Глаза у неё были сухие, светлые, совсем старые.
— Затем, что боялась за тебя. Он уезжает, ты одна. А вдруг ты сама найдёшь, как я? Вдруг узнаешь, а рядом никого? Я тридцать пять лет соединяла людей, Ника. Я знаю, как это, когда человек на том конце провода узнаёт плохое, а связь обрывается. Я каждое утро проверяла, что ты есть. Что ты одна, но в порядке. Что связь есть.
Вероника молчала.
— Глупо, да? — сказала свекровь. — Я понимаю, что глупо. Надо было просто сказать. Но он мой сын. Я не могла выбрать. Ни его не могла предать, ни тебя. Вот и звонила. Ни туда ни сюда.
— А сегодня? Куда вы едете?
— В Нижний. К ней. К Алёне. — Свекровь показала билет. — Адрес у меня есть, тоже в телефоне был. Он, Ника, и ей врёт. Я переписку видела. Он ей говорит, что разведён, что жена бывшая квартиру делит, вот он и не может переехать. Она его ждёт. Мальчик его папой зовёт. А он и ей, и тебе. Я больше не могу. Я сегодня ночью не спала, встала в четыре и поняла: всё, хватит. Если он сам не скажет, скажу я. Обеим. Начну с неё, потому что у неё ребёнок. А потом тебе бы позвонила. В семь. Как всегда.
Над головой объявили: «На первый путь прибывает поезд Иваново — Нижний Новгород».
Свекровь поднялась, тяжело, опираясь на сумку.
— Ну. Я пошла. Ты меня прости, Ника, если можешь. За три месяца.
Вероника посидела ещё секунду. Потом встала тоже.
— Подождите, — сказала она. — Я с вами.
— Ты?
— Я. Вы в Нижний одна не поедете, вам семьдесят четыре года. А мне, похоже, тоже есть что сказать. И не только Валере.
Она пошла к кассе. Билет на «Ласточку» до Нижнего стоил тысячу сто сорок рублей. Последнее место в вагоне, у туалета. Вероника купила, не глядя.
Позвонила Люсе из поезда.
— Люсь. Я сегодня не выйду. Возьми мою смену, я тебе отдам.
— Ник, ты чего? Заболела?
— Нет. Еду в Нижний. Со свекровью.
— Со свекровью в Нижний? — Люся замолчала. — Ник. Это то, о чём я думаю?
— А о чём ты думаешь?
— Ну. Валерины рубашки. Ты в мае на них так смотрела, будто они кровью заляпаны. Я видела. Я молчала. Я ж не слепая, я тоже в химчистке работаю.
— Люсь, возьми смену.
— Возьму. Ник. Ты там это. Пятна такие не выводятся. Ты их не трогай, ты просто вещь отдай.
Вероника положила телефон в сумку и долго смотрела, как за стеклом бегут поля. Свекровь рядом сидела прямо, с сумкой на коленях, и молчала. Потом сказала, не поворачиваясь:
— Люся твоя умная.
— Умная.
— У меня тоже была такая напарница на станции. Нюра. Она говорила: «Зина, если абонент врёт, ты не спорь, ты просто разъединяй». Я сорок лет помнила, а с собственным сыном забыла.
Алёна жила на Автозаводе, в девятиэтажке у детского сада. Ей было тридцать два, она работала медсестрой в поликлинике на полставки, остальное время сидела с Тимошей. Свекровь позвонила ей с вокзала в Нижнем и сказала: «Алёна, это мама Валеры. Мне надо с вами поговорить. Я здесь. Я с женой Валеры».
Алёна молчала в трубке так долго, что свекровь дважды сказала «алло».
Встретились на детской площадке у дома. Алёна вышла с Тимошей, светловолосым, в шортах, с разбитой коленкой, заклеенной пластырем. С динозавром.
Вероника увидела пластырь и почувствовала, как у неё поплыла земля под ногами. Свекровь взяла её за локоть.
Алёна была худенькая, в спортивном костюме, с наспех собранными волосами. Она смотрела на Веронику не со злостью, а с ужасом.
— Вы жена, — сказала она. Не вопрос.
— Жена, — сказала Вероника.
— Он сказал, вы в разводе. Что вы квартиру делите. Что у вас скандалы, что вы не даёте ему развод. — Алёна говорила быстро, сбиваясь. — Четыре с половиной года. Я ему верила. Он сказал, вот ещё полгода, вот ещё суд.
— Какой суд, — сказала Вероника. — Он мне в прошлую пятницу на годовщину свадьбы цветы принёс. Двадцать два года.
Алёна села на край песочницы.
Тимоша, не понимая, что происходит, подошёл к свекрови и посмотрел на неё снизу вверх.
— Вы кто?
Свекровь присела на корточки. Медленно, с хрустом в коленях. Посмотрела на мальчика. Долго. Вероника видела, как у неё дрожит подбородок.
— Я Зина, — сказала она и запнулась. — Просто Зина. А ты Тимоша?
— Тимоша. У меня коленка разбитая. Папа пластырь клеил.
— Я вижу, — сказала свекровь. — Хороший пластырь. С динозавром.
Валерий приехал через сорок минут. Алёна ему позвонила, Вероника не мешала. Он примчался на такси с вокзала, в мятой рубашке, бледный, и остановился у ограды площадки, увидев всех троих.
Мать. Жену. Алёну. И Тимошу, который сидел у свекрови на коленях на скамейке и показывал ей машинку.
— Ника, — сказал он. — Мама. Я всё объясню.
— Не надо, Валера, — сказала свекровь, не поднимаясь. — Ты три месяца объяснял. Хватит.
— Ника, это не то, что ты думаешь.
— Я ничего не думаю, — сказала Вероника. — Я приёмщица. Я вещи принимаю и отдаю.
Она открыла сумку. Утром, выбегая из дома, она машинально сунула туда пакет с тремя рубашками мужа, которые собиралась отнести в «Снежинку» погладить. Теперь достала пакет.
— Вот, — сказала она и протянула ему. — Твои рубашки. Чистые. Я хотела отдать в глажку, но тут, я смотрю, гладят лучше. Втрое, с рукавами. И кондиционер хороший. Детский. Отдаю.
Валерий взял пакет машинально. Стоял с ним, как с чужой вещью.
— Ника. Ну подожди. Давай дома поговорим.
— Дома — это где, Валера? — спросила Вероника. — Ты сам реши. Ты пять лет не мог решить. Я тебе помогу. В Иванове у тебя дома больше нет. Свои вещи заберёшь в субботу, я их соберу. Химчистка не нужна, всё чистое.
Алёна смотрела на Веронику. Потом на Валерия. Потом сказала тихо, твёрдо:
— И здесь у тебя дома нет. Ты мне четыре года врал. Тимоше врал. Уходи, пожалуйста.
Валерий стоял посреди площадки с пакетом рубашек. Мать на него не смотрела. Она смотрела на Тимошу, который катал машинку у неё по колену.
Обратно ехали вечерней «Ласточкой». Свекровь всю дорогу молчала, держала сумку на коленях. Под Ковровом сказала:
— Я Алёне свой телефон оставила. И адрес. Сказала: если что с Тимошей, звоните. Я бабушка. Хоть такая.
— Хорошо, — сказала Вероника.
— Ты меня осуждаешь?
— Нет. Он ваш внук. Он ни в чём не виноват.
Свекровь кивнула.
— А сын у меня, выходит, виноват. — Она помолчала. — Я ведь его одна поднимала, Ника. Отец рано ушёл. Я ему всё. А он вон как. Двум женщинам врать, и обеим цветы. Это я его, выходит, так вырастила.
— Вы его не учили врать, Зинаида Марковна.
— Не учила. Но и разъединять не учила. Нюра бы мне сказала: Зина, ты сорок лет людей соединяла, а сына своего ни с кем по-честному соединить не смогла.
Вероника не ответила. За стеклом темнело.
Валерий в субботу приехал за вещами. Вероника собрала ему два чемодана и три пакета. Он ходил по квартире, трогал вещи, пытался заговорить. Вероника сказала, что разговаривать будет через юриста, когда подаст на развод, а пока пусть забирает чемоданы. Квартира у них была общая, в браке купленная, это Вероника знала. Делить придётся. Ничего, разделят.
Куда он уехал, она не спрашивала. Свекровь потом рассказала, что сначала к ней, на раскладушку. А через неделю снял комнату. Алёна его к себе не пустила. Тимошу видеть разрешила, по субботам, на площадке.
В понедельник, в семь ноль-ноль, зазвонил телефон.
Вероника проснулась в шесть пятьдесят девять. Полежала. Посмотрела на экран.
— Проверка связи, — сказала свекровь.
— Доброе утро, Зинаида Марковна.
— Доброе. Как спала?
— Нормально. Первый раз за три месяца нормально.
— Ну хорошо. — В трубке бормотало радио. — Валера у меня на раскладушке. Храпит. Я ему сказала: ещё неделя, и съезжаешь. Нечего мне тут.
— Хорошо.
— Ты одна?
Вероника помолчала. Посмотрела на вторую половину кровати, ровно застеленную.
— Одна, — сказала она. — Но связь есть.
— Связь есть, — повторила свекровь, и Вероника впервые за все эти утра услышала, что она улыбается. — Ну всё, не буду мешать. Завтра в семь.
— Завтра в семь, — сказала Вероника.
Свекровь положила трубку первой. Как всегда.
«Вы богатые — вы и покупайте нам жилье!» — требовала невестка