— Мам, можно мы у тебя поживём? Недели две, не больше.
Настя сидела на диване, а Ульяна сидела на Насте и сосредоточенно жевала завязку от маминой толстовки. Мирон тем временем строил на ковре гараж для самосвала из бабушкиных диванных подушек.
Лариса Геннадьевна стояла перед зеркалом в прихожей и приклеивала под глаза золотистые патчи. Левый всё время норовил уехать к уху, поэтому ответила она не сразу.
— А с чего это вы у меня жить собрались? У тебя муж есть, квартира есть, ипотека даже есть. Полный комплект, живи и радуйся.
— Мам, я с весны нормально не сплю. Ульяна просыпается в два, в четыре и в полшестого, как электричка по расписанию.
— Это называется материнство, Настенька. Его в роддоме вместе с выпиской выдают, и обратно его не принимают.
— Ну ты же всё равно на пенсии.
— Пенсия, дорогая моя, это заслуженный отдых. Так и пишут: заслуженный. Я его тридцать лет в детском саду зарабатывала. Ты знаешь, сколько я горшков за свою жизнь вынесла? Больше, чем ты фотографий в телефоне наделала, а у тебя их сорок тысяч, я видела.
— Ты сейчас с золотыми лепёшками на лице рассказываешь мне про горшки.
— Это коллаген, к твоему сведению. И вообще, у меня, между прочим, личная жизнь. Мне шестьдесят один год, а не сто шестьдесят один.
Мирон высунулся из-под подушки.
— Баба, а что такое личная жизнь?
— Это, Мирончик, когда бабушка красится не для того, чтобы мусор вынести.
— Мам, у нас дома правда сейчас жить невозможно, у Мирона в комнате потолок —
— Знаю я ваши катастрофы. В прошлый раз у вас тоже была катастрофа, потому что маркетплейс привёз вам серую коляску вместо графитовой. Ты три дня рыдала.
— Я не рыдала, я оформляла возврат.
— Ага, и весь возврат проплакала.
— Мам, мы на раскладушке поспим, нам много не надо.
— Раскладушку я Тоне отдала, у неё внуки через день ночуют.
Ульяна выплюнула завязку и потянулась к бабушкиной косметичке, но Настя перехватила её на лету, как вратарь.
— Бабушка называется. Нормальные бабушки внуков на выходные забирают, на дачу возят, пирожки с ними лепят.
— Нормальные дочери в тридцать один год не просятся к маме под крылышко с двумя детьми и собственной ипотекой. Кстати, я вам такси вызвала. Белый «Хавал», через шесть минут подъедет. Эконом, уж не обижайся, я пенсионерка.
— Ты же только что говорила, что у тебя личная жизнь.
— Одно другому не мешает.
Мирон выбрался наружу, и гараж медленно сложился у него за спиной.
— Мы что, уже уходим? Я только построил.
— Уходим, сынок. У бабушки личная жизнь, а мы ей мешаем.
Настя одевала детей молча и быстро, как на пожарных учениях. У двери она обернулась.
— Хорошего вечера, невеста.
— Спасибо, доченька. Мирон, поцелуй бабушку. В щёку, а не в коллаген.
Лариса Геннадьевна закрыла за ними дверь и первым делом проверила в зеркале патчи. Патчи держались, хоть что-то в этой семье держалось крепко.
Нет, ну правда. Она же двоих детей практически одна тянула, когда Эдик в девяносто седьмом поехал «искать себя» и нашёл себя в Краснодаре, у маникюрщицы Жанны. Алименты Эдик платил так, будто каждый рубль от сердца отрывал, а сердце у него всегда было небольшое.
Мама, конечно, помогала. Настя до первого класса в основном у мамы в Данилове жила, Гошка тоже каждое лето там пропадал. Но это же совсем другое дело, маме было в радость. Мама на пенсии была, ей всё равно делать было нечего.
А потом тридцать лет в детском саду номер сорок восемь. Она как-то посчитала, вышло двести сорок с лишним чужих детей. Двести сорок раз «Лариса Геннадьевна, а он меня толкнул», двести сорок пар колготок, натянутых задом наперёд. Своё она отработала с лихвой.
Телефон на тумбочке зажужжал, на экране высветилось «Виталий Камера».
— Лара, кафе подтвердило, к семи. Эльвира просит, чтобы десерт был в кадре не меньше десяти секунд и обязательно с внуками.
— Будут, не волнуйся.
— А внуки-то твои?
— Мои только что уехали. Сейчас к Тоне схожу.
Виталий помолчал в трубку. Сорок лет он проработал киномехаником в ДК «Нефтяник» и молчать умел так же, как когда-то пережидал порванную плёнку: терпеливо и без комментариев.
— Лара, может, всё-таки Настю попросить? По-человечески.
— Виталий, у Насти настроение. А у нас бартер.
Канал «Бабуля Лара» появился полтора года назад, когда Лариса Геннадьевна поняла, что педагогический стаж пропадает зря, как хрустальная ваза в серванте, которую никто не достаёт. Теперь у канала было пятьдесят две тысячи подписчиков. Производитель детских творожков платил ей двенадцать тысяч за каждое упоминание, а семейные кафе Ярославля звали снимать обзоры в обмен на ужин. Слово «бартер» Лариса Геннадьевна полюбила сразу, как родное.
Лица внуков на канале она не показывала никогда. «Берегу деточек от чужих глаз», — объясняла она подписчицам, и подписчицы хвалили её за мудрость. На самом деле так было просто удобнее, потому что со спины внуками могли быть любые дети подходящего роста.
Насте про канал Лариса Геннадьевна не рассказывала. Во-первых, засмеёт. Во-вторых, начнёт просить денег. В-третьих, обязательно спросит, с какой стати мама на камеру рассказывает, как помогает дочке, если дочка этой помощи в глаза не видела. Третий пункт Лариса Геннадьевна обычно не додумывала.
Тоня из сорок второй квартиры открыла дверь в фартуке, с прихваткой на плече.
— Опять кино снимать? Бери. Только Варьке сладкого не давай, она с сахару потом до ночи по стенкам бегает, а мне вставать в шесть.
— Тонечка, это кафе. Там десерт по сценарию положен.
— Вот сама свой сценарий и ешь. Тимоха, Варя, одевайтесь, баба Лара вас в кино зовёт.
Тимофей, пяти лет, рыжий и очень деловой, вышел в коридор уже в куртке и с рюкзаком в виде зелёного динозавра.
— Я опять буду Мирон?
— Будешь, куда ты денешься.
— Мирону полагается мармелад.
— Одна пачка, и не торгуйся.
— Две пачки, а то Мирон заплачет прямо в камеру.
— Этот своё возьмёт, — сказала Тоня без всякой гордости, просто как факт.
Она застегнула Варе куртку и вдруг подняла голову.
— Ларис, а своих-то чего не взяла? Они ж у тебя только были, я на лестнице Настю видела, с детьми и с лицом.
— Свои, Тонечка, капризничают.
— Ну-ну. А мои, значит, сговорчивые, им только мармелад подавай.
Семейное кафе «Совушка» на улице Свободы было маленьким и очень совиным, совы там были везде, даже на двери в туалет.
Управляющая Эльвира встретила их у входа.
— Вот за этот столик садитесь, тут у нас фотозона. Десерт сегодня новинка, чизкейк «Бабушкина нежность». Назовите, пожалуйста, название два раза, и чтобы ребёнок обязательно ел с удовольствием.
— Будет, не сомневайтесь, — пообещала Лариса Геннадьевна.
Варя уже ела, не дожидаясь ни камеры, ни ложки.
Виталий установил штатив, прикрутил телефон и включил кольцевую лампу. Лампу он купил на маркетплейсе со скидкой и третий месяц уважительно называл «софитом».
— Ну, поехали, Лара.
Лариса Геннадьевна выпрямилась и заговорила голосом, которым когда-то читала сказку перед тихим часом.
— Здравствуйте, мои дорогие. Сегодня я хочу рассказать вам историю, которая случилась буквально несколько часов назад. Моя доченька пришла ко мне вся в слезах. Мама, говорит, я так устала, можно мы с внуками у тебя поживём? И знаете, что я ей ответила?
— Баба Лара, а мармелад когда? — громко спросил Тимофей из-за её плеча.
— Стоп, это вырежем.
— Тимофей, мармелад после слов «конечно, родная». Запомни: «конечно, родная», и сразу мармелад.
Второй дубль пошёл лучше.
— И я ей ответила: конечно, родная. Приезжай. Мама всегда рядом. Потому что бабушка, девочки, это не должность. Бабушка — это призвание.
Тимофей, услышав условный сигнал, полез в рюкзак-динозавр, достал пачку мармелада и деловито зашуршал. Динозавр весь дубль торчал в кадре зелёной мордой, но Виталий решил, что это даже трогательно.
Варя тем временем доела чизкейк и обнаружила в себе силы, о которых предупреждала Тоня. Она четыре раза обежала фотозону, залезла под соседний столик к незнакомой семье и уже оттуда громко объявила, что баба Лара вообще не её баба, а её баба дома суп варит.
— Детская непосредственность, — улыбнулась Лариса Геннадьевна соседнему столику.
Соседний столик вежливо подвинул ноги.
— А десерт? — напомнила Эльвира. — Десять секунд десерта, мы же договаривались.
Десерта больше не было. Пришлось заказывать второй чизкейк, и Лариса Геннадьевна ела его сама, медленно, с выражением бабушкиной нежности на лице. Хорошо хоть по бартеру.
Обратно ехали в Виталиной «Ниве». Варя спала, Тимофей доедал вторую пачку.
— Лара, а если Настя всё-таки увидит?
— Настя мой канал не смотрит. Настя вообще ничего не смотрит, кроме мультиков для Ульяны.
— Тимофей рыжий. А Мирон у тебя, насколько я помню, тёмненький.
— Виталий, со спины все дети одинаковые. Монтируй давай, к ночи ролик должен висеть.
Виталий вздохнул и поехал монтировать. Он пятый месяц ухаживал за Ларисой Геннадьевной, и пятый месяц его ухаживания выглядели как монтаж до половины первого ночи. Рюкзак-динозавр Тимофей забыл в «Ниве» на заднем сиденье, и Виталий, прежде чем сесть за монтаж, занёс его Ларисе Геннадьевне и повесил в прихожей на крючок.
Дома у Насти пахло мокрой штукатуркой. Посреди детской стоял таз, над тазом с потолка свисал кусок гипсокартона, похожий на недоеденный блин, и оттуда с достоинством капало.
Утром приходил мастер из управляющей компании, спокойный дядька с планшетом. Он долго смотрел на потолок, потом что-то записывал.
— Акт составили, соседи сверху свою вину признают, у них стиральная машина потекла. Потолок сушить недели две, потом менять. Детей в эту комнату пока не пускайте, сыро.
Вечером, как всегда после смены, позвонил по видеосвязи Денис. Звонил он из вагончика, и за спиной у него кто-то громко ел лапшу.
— Ну что, мама пустила?
— Мама вызвала нам эконом.
— Понятно, тёща в своём репертуаре.
— И сказала, что у неё личная жизнь.
— Это опять Виталий, что ли?
— Он самый. Мирон теперь весь вечер спрашивает, что это такое.
— Скажи, вырастет и узнает. Слушай, Насть, я могу у бригадира отгулы выпросить, но это минус двадцать с лишним, а у нас скоро платёж по ипотеке.
— Не надо. Будем спать все вместе в нашей комнате, как в плацкарте. Ульяна на верхней полке.
— У нас нет верхней полки.
— Значит, Ульяна на мне.
Настя не стала говорить ему, что сон тут даже не главное. Последние полгода она по вечерам заполняла карточки товаров для одного продавца с маркетплейса, по двести рублей за штуку. Чтобы сделать норму, ей нужно было хотя бы три часа тишины в день. Тишины в квартире теперь не было даже ночью, потому что над тазом капало.
Во вторник вечером позвонила из Вологды свекровь.
— Настюш, ты только не пугайся. Ты маму свою в интернете давно видела?
— В каком интернете, Ирина Степановна?
— Бабуля Лара, канал такой. Я его год смотрю. Запеканку у неё брала, режим дня для Ульянки брала, помнишь, я тебе советовала её в восемь укладывать? Это ж она советовала. Я думала, просто женщина похожая, я ж Ларису два раза в жизни видела, на свадьбе да на выписке. А вчера новое видео выложили, и на ней серёжки твои. Которые ты ей на шестидесятилетие дарила, с зелёным камушком. Мы ж их вместе выбирали.
— Ирина Степановна, вы серьёзно?
— Я тебе ссылку скину. Посмотри, там про тебя.
Ролик назывался «Дочь попросила пожить у меня с внуками. Мой ответ вас удивит». Выложили его в понедельник ночью, и к вечеру вторника у него набралась тридцать одна тысяча просмотров.
Настя начала смотреть стоя, а к середине села. На экране мама, в тех самых серёжках, рассказывала, как доченька пришла к ней вся в слезах. За маминым плечом рыжий мальчик доставал мармелад из рюкзака в виде динозавра.
— Это не Мирон, — сказала Настя вслух.
Мирон, которому давно полагалось спать, подошёл и заглянул в телефон.
— Мама, это бабушка? А почему она с другим мальчиком?
— Это, Мирон, и есть личная жизнь.
Под роликом было восемьсот с лишним комментариев. «Вот это мама, пересматриваю второй раз и плачу». «Дай бог каждой дочери такую опору». «Лариса, вы святая, а моя меня только на дачу зовёт, и то картошку копать». И ещё один, от какой-то Надежды из Рыбинска: «А почему внучка лезет под чужой стол и кричит, что вы не её бабушка? Послушайте на 4:12».
Настя пролистала канал вниз. Там нашёлся ролик «Как я одна вырастила двоих детей и ни разу никого не попросила о помощи», девяносто тысяч просмотров. Рядом висел ещё один, «Пять способов разгрузить дочь в декрете».
— Баба Зина бы с тобой поспорила, мам, — сказала Настя телефону.
Денису она позвонила сама, хотя в Сургуте был уже первый час ночи.
— Ты там спишь уже?
— Сплю, но говори.
Настя рассказала всё, и про рыжего мальчика, и про Надежду из Рыбинска. Денис слушал молча и только один раз уточнил, точно ли мальчик рыжий.
— Рыжее не бывает. Там ещё девочка под чужим столом кричит, что мама ей не бабушка.
— Насть, так это же хорошо.
— Ты издеваешься?
— Она пообещала, причём при всех. Тридцать тысяч человек слышали, как она тебе сказала: «конечно, родная, приезжай». Ну так и приезжай.
— Она не пустит.
— При таком количестве свидетелей не откажет. У неё по средам прямой эфир в семь, мама говорила. Завтра как раз среда. Езжай к семи, и с вещами.
— Денис, это как-то некрасиво.
— Некрасиво, Насть, это рыжий Мирон. А это справедливо.
В среду ровно в семь Лариса Геннадьевна сидела на диване в бордовом платье и в тех самых серёжках. Виталий стоял за кольцевой лампой, счётчик зрителей показывал тысячу четыреста. Назывался эфир «Как на пенсии быть опорой для детей и не потерять себя».
— Добрый вечер, мои золотые. После ролика в понедельник вы мне столько написали, я до двух ночи читала. Многие спрашивают: Лариса, как вы всё успеваете? Отвечаю: любовь, девочки, это не про время. Любовь — это когда —
В дверь позвонили.
— Виталий, открой, это, наверное, курьер с творожками.
Виталий пошёл открывать дверь. В прихожую въехал чемодан на колёсиках, а следом за ним вошла Настя с Ульяной на руках. Мирон с самосвалом под мышкой протиснулся последним.
— Мам, мы приехали, — громко и очень отчётливо сказала Настя. — Как ты и говорила: конечно, родная, приезжай.
Лариса Геннадьевна улыбнулась точно так же, как когда-то улыбалась комиссии из управления образования, когда у неё в группе кто-то только что съел пластилин.
В чате началось такое, что Виталий за лампой присвистнул. «Это дочка?» «Наконец-то внуков покажут». «Девочки, а мальчик другой. В понедельник был рыжий». «Я тоже заметила, рыжий и на голову выше».
— Девочки, это у нас свет такой, — сказала Лариса Геннадьевна в камеру. — Виталий, убавь лампу.
— Лара, лампа в рыжий не красит.
Мирон подошёл к телефону на штативе, внимательно в него посмотрел и помахал.
— Здрасьте. Я Мирон. Меня ещё ни разу не показывали.
Счётчик зрителей перевалил за три тысячи.
Лариса Геннадьевна собралась быстро. Детский сад учит держать лицо в любой ситуации, даже когда у Снегурочки на утреннике отваливается коса.
— Мои дорогие, у нас сюрприз, — пропела она. — Доченька приехала с внуками, я же вам рассказывала. Настенька, проходи, родная, раздевайтесь. Расскажи девочкам, что у вас случилось.
— Нас соседи сверху залили, мам. У Мирона в комнате потолок висит, мастер сказал две недели сушить и детей туда не пускать. Денис на объекте в Сургуте до двадцатого, а мне по вечерам работать надо, я карточки для маркетплейса делаю. Я тебе в понедельник всё это рассказать пыталась, но ты мне рассказывала про эконом.
«Это она про такси?» — спросили в чате. Потом ещё раз, потом сразу несколько человек. «Подождите, она их что, не пустила?» «Так в ролике же было „конечно, родная“». «Она ещё и работает с двумя детьми, а мы тут про опору слушаем».
— Это недопонимание, — сказала Лариса Геннадьевна. — Девочки, вы же знаете, как это бывает между мамой и дочкой. Я сама двоих одна поднимала, я лучше всех знаю, как молодой маме тяжело.
— Мам, — спокойно сказала Настя, — а баба Зина в Данилове тогда кто была? Я у неё до первого класса жила, а ты по субботам приезжала с бананами.
— Не по субботам, а через субботу, — машинально поправила Лариса Геннадьевна и сразу об этом пожалела.
«Опаньки», — написали в чате. И следом: «А я ролик про „никого не просила“ сестре скидывала, она у меня тоже одна с ребёнком».
— Виталий, — сказала Лариса Геннадьевна сквозь улыбку, — у нас, кажется, связь пропадает.
— Со связью всё в порядке, Лара. Я вчера тариф поменял, у нас теперь триста мегабит.
Тут дверь, которую в суматохе так никто и не закрыл, снова открылась, и в прихожую заглянула Тоня.
— Ларис, рюкзак Тимохин верни. Он без динозавра в сад не идёт, второй день ревёт, — тут она увидела лампу, штатив и Мирона у телефона. — Ой, вы снимаете? Здрасьте всем. Это я в понедельник Тимоху давала, рыженького. Он у меня за мармелад кем хочешь будет, хоть внуком, хоть Мироном.
Тоня сама сняла с крючка рюкзак-динозавр, кивнула Насте и ушла. Счётчик показывал уже шесть с половиной тысяч. В чате кто-то написал: «А Тимоху можно на следующий эфир? Он больше понравился».
Виталий выглянул из-за лампы.
— Лара, я сорок лет в «Нефтянике» кино показывал. Такого сеанса у меня ещё не было.
— Виталий, свет держи.
Мирон тем временем освоился и снова помахал в камеру.
— А у бабушки личная жизнь — это вот этот дядя с лампой.
— Я, Мирон, пока что просто свет, — ответил Виталий.
«ПОКА ЧТО», — написали в чате сразу человек сорок. Следом пришло сообщение от «Ирины С., Вологда»: «Мирошенька, это баба Ира, я тебя вижу, ты у меня самый красивый».
— Баба Ира в телефоне живёт, — сообщил Мирон всем зрителям сразу.
Лариса Геннадьевна посмотрела на счётчик, там было девять тысяч двести. Таких эфиров у «Бабули Лары» не случалось никогда, даже когда производитель творожков разыгрывал среди подписчиц самокат.
Она чуть наклонилась к Виталию и, не переставая улыбаться в камеру, прошептала:
— Мирона крупнее бери. И Ульяну тоже, лицом.
Настя, которая всё прекрасно слышала, повесила Ульянин комбинезон на освободившийся крючок.
— Мам, — сказала она громко, на весь эфир, — бартер пополам.
Даже красивые и умные слова иногда лучше придержать при себе