Телефон завибрировал в кармане как раз в тот момент, когда Елена пыталась объяснить клиенту, почему их поставка задерживается на неделю.
— Лена, у нас тут ситуация, — голос Андрея звучал как-то странно. — Папа звонил. Дача сгорела.
Елена прикрыла трубку ладонью и извиняющимся жестом показала клиенту, что это срочно.
— Как сгорела?
— Ну как обычно дачи горят. Проводка старая. Он теперь к нам переезжает.
Мир качнулся. Елена представила Виктора Петровича в их квартире и почувствовала, как желудок сжимается в комок.
Квартира формально принадлежала им с Андреем — досталась ему от бабушки по завещанию. Но Виктор Петрович имел долю в собственности, треть от общей площади. Правда, последние десять лет он этим правом не пользовался, жил на своей даче под Подольском и появлялся только на праздники.
— Надолго?
— Пока новую дачу не найдет. Или квартиру какую. Лен, он же собственник доли в нашей квартире, мы не можем ему отказать.
Конечно не можем. Юридически он прав. Морально тоже. Елена помнила, как десять лет назад Виктор Петрович сам предложил им пользоваться квартирой полностью. «Молодым семьям простор нужен, а мне на даче хорошо», — говорил он тогда. И они привыкли считать квартиру своей. Забыли про ту треть, что числилась за свекром в документах. Но почему у нее такое ощущение, что жизнь только что закончилась?
Елена попрощалась с клиентом и села в машину. Руки дрожали. Десять лет. Десять лет они жили своей жизнью, пока Виктор Петрович обитал на своей даче и появлялся только на праздники. Приезжал, критиковал, как Дарья одета, почему она не знает стихи Пушкина наизусть, зачем им столько подушек на диване. А потом уезжал.
Теперь он будет здесь каждый день.
Дома Дарья делала уроки за кухонным столом, разложив тетради веером.
— Мам, а правда, что дедушка будет с нами жить?
— Правда.
— А где он будет спать?
Хороший вопрос. В их квартире было две отдельные комнаты — спальня родителей и детская, третью они объединили с кухней в большую гостиную. Диван в гостиной, конечно, но Виктор Петрович человек пожилой, ему нужна нормальная кровать.
— Пока не знаю, солнышко.
Андрей пришел поздно, когда Дарья уже спала. Сел на кухне, потер лицо руками.
— Он завтра приезжает. С утра.
— А дача совсем сгорела?
— Дотла. Там и жить было нечего — старый домик, еще дедовский. Он говорит, страховки никакой не было, восстанавливать не на что.
— Может, что-то снимет?
— В чужом он жить не захочет, тем более платить.
— Куда мы его поселим?
— Думаю, в детскую. Дарья пока на раскладушке поспит.
— Пока это сколько?
— Ну месяц-два. Максимум до весны.
До весны. Елена представила полгода жизни с Виктором Петровичем и поняла, что не переживет.
Утром в квартире появился запах одеколона «Тройной» и звук армейского марша. Виктор Петрович привез два чемодана, коробку с наградами и портрет в военной форме.
— Где повешу фотографию?
Он оглядел гостиную критическим взглядом отставного майора.
— Вот здесь хорошо будет. А телевизор уберем. Ребенку вредно столько смотреть.
— Виктор Петрович, это наш телевизор, — Елена старалась говорить спокойно. — Мы его не убираем.
— Тогда портрет повешу в детской. Там места больше.
В детской. Где спит Дарья. Где у нее игрушки, книжки, рисунки на стенах.
— Папа, может, пока в гостиной разместимся? — Андрей пытался найти компромисс. — Дарья привыкла к своей комнате.
— Ребенок должен уметь приспосабливаться. В мое время дети не капризничали.
Елена вышла на балкон покурить. Нет, не покурить — она не курила. Просто подышать. И подумать, как дожить до весны.
К обеду Виктор Петрович уже переставил мебель в детской, повесил портрет над кроватью и разложил награды на полке вместо Дарьиных книг.
— Дедушка, а где мои сказки? — Дарья стояла в дверях с большими глазами.
— Сказки для маленьких. Ты уже большая. Вот, читай лучше про героев войны.
Он протянул ей толстую книгу с пожелтевшими страницами.
— Но я не умею читать такие сложные слова.
— Научишься. Без труда не выловишь и рыбку из пруда.
Елена забрала дочь на кухню и тихо сказала:
— Пока поспишь в гостиной. Это временно.
— А когда дедушка уедет?
— Скоро.
Но она сама в это не верила.
Первая неделя прошла как в тумане. Виктор Петрович вставал в шесть утра и включал радио. Громко. Делал зарядку в гостиной, где спала Дарья на раскладушке. Завтракал строго в семь тридцать и требовал, чтобы все завтракали вместе.
— Семья должна собираться за столом. Это дисциплина.
Елена привыкла пить кофе на ходу и собирать Дарью в школу впопыхах. Теперь приходилось вставать на час раньше.
— Почему ребенок ест одни сладости? — Виктор Петрович изучал содержимое Дарьиного завтрака. — Каша, хлеб с маслом, чай с сахаром. Растет организм.
— Она не ест кашу.
— Будет есть. Я в детском доме вырос, там все ели.
Дарья сидела над тарелкой с манной кашей и тихо плакала. Елена чувствовала, как внутри все сжимается от злости.
— Виктор Петрович, она действительно не ест кашу. Может, йогурт?
— Йогурт это не еда. Это баловство.
Андрей молчал. Как всегда молчал, когда нужно было выбирать между женой и отцом.
Вечером Елена попыталась поговорить с мужем.
— Андрей, так дальше нельзя. Дарья плачет каждое утро. Я не высыпаюсь. Твой отец командует в нашем доме как в казарме.
— Он привык к порядку. Это не навсегда.
— А сколько это будет продолжаться?
— Не знаю. Он ищет варианты.
Но Елена видела, что Виктор Петрович не очень-то ищет. Ему нравилось здесь. Нравилось воспитывать внучку, учить жену правильно готовить, рассказывать сыну, как надо жить.
Через две недели Елена стала задерживаться на работе. Придумывала срочные дела, встречи с клиентами, отчеты. Все, чтобы не идти домой, где ее ждал распорядок дня, составленный Виктором Петровичем.
— Мама, почему ты так поздно приходишь? — спросила Дарья.
— Работаю много.
— А дедушка говорит, что ты просто не хочешь быть дома.
Елена посмотрела на дочь и поняла, что дедушка прав. Она действительно не хотела быть дома. В собственном доме.
Месяц прошел незаметно. Виктор Петрович обжился окончательно. Переставил мебель во всей квартире, выбросил половину Елениных цветов, потому что они «пылесборники», и установил новые правила.
Никаких мультиков по будням. Никаких сладостей до обеда. Никаких друзей в гости без предупреждения. Никаких разговоров за едой.
— Когда я ем, я глух и нем, — объяснил он Дарье.
Дарья стала тихой и послушной. Слишком послушной для десятилетнего ребенка. Елена видела, как дочь ходит на цыпочках, боясь потревожить деда, как прячет игрушки, чтобы он не сказал, что в комнате беспорядок.
— Андрей, посмотри на свою дочь. Она превращается в маленького солдатика.
— Дисциплина ей не повредит.
— Дисциплина? Она боится дышать в собственном доме.
— Не преувеличивай.
Но Елена не преувеличивала. Она видела, как Дарья вздрагивает, когда Виктор Петрович заходит в комнату. Как торопливо убирает рисунки, если слышит его шаги.
Однажды вечером Елена застала дочь плачущей в ванной.
— Что случилось?
— Дедушка сказал, что мои рисунки глупые. И что я должна читать про войну, а не про принцесс.
— Солнышко, твои рисунки прекрасные.
— Но дедушка говорит, что я трачу время зря. Что в его время дети помогали взрослым, а не рисовали ерунду.
Елена обняла дочь и почувствовала, как внутри закипает ярость. Как он смеет говорить ребенку такие вещи? Как смеет ломать ее детство своими армейскими порядками?
Вечером она попыталась поговорить с Виктором Петровичем.
— Виктор Петрович, Дарья расстроена. Может, не стоит так строго с ней?
— Строго? Я ее воспитываю. Чего вы из нее растите? Принцессу на горошине?
— Мы растим счастливого ребенка.
— Счастье приходит через труд и дисциплину. А не через рисунки и сказки.
— Ей десять лет.
— В десять лет я уже работал. Дрова колол, воду носил. А ваша только и знает, что капризничает.
Елена поняла, что разговор бесполезен. У них разные представления о детстве, о семье, о жизни вообще.
Ночью она лежала и думала. Как долго это может продолжаться? Месяц? Два? Полгода? Год? А что, если он вообще не найдет другое жилье? Что, если решит остаться навсегда?
Мысль о том, что Виктор Петрович может остаться навсегда, привела Елену в ужас. Она представила годы жизни по расписанию, годы молчания за обедом, годы того, как Дарья будет ходить на цыпочках в собственном доме.
Нет. Так нельзя.
На следующий день она пришла домой пораньше и застала такую картину: Дарья стоит в углу гостиной, а Виктор Петрович читает ей лекцию о том, как нужно заправлять постель.
— Простыня должна быть натянута так, чтобы на ней можно было монету подбросить. А у тебя что? Тряпка висит.
Дарья всхлипывала и кивала.
— Виктор Петрович, что происходит?
— Воспитываю внучку. Она не умеет даже постель заправить.
— Ей десять лет. В десять лет дети не обязаны заправлять постель как в армии.
— Обязаны. Порядок должен быть во всем.
Елена взяла дочь за руку.
— Дарья, иди делай уроки.
Когда дочь ушла, Елена повернулась к свекру.
— Виктор Петрович, мы должны поговорить.
— О чем?
— О том, что это наш дом. И мы живем здесь по своим правилам.
— Я тоже здесь живу. И имею право на свое мнение.
— Имеете. Но не имеете права ломать ребенка своими армейскими порядками.
Лицо Виктора Петровича стало каменным.
— Значит, я ломаю?
— Да. Ломаете.
Он молча развернулся и ушел в свою комнату. Елена осталась стоять посреди гостиной, чувствуя, как сердце колотится.
Вечером пришел Андрей. Виктор Петрович сразу подошел к нему.
— Сын, твоя жена считает, что я плохо влияю на ребенка.
Андрей посмотрел на Елену. В его глазах была усталость.
— Лена, что случилось?
— Случилось то, что твой отец превратил нашу дочь в запуганного солдатика. Случилось то, что я не могу больше жить в казарме.
— Не преувеличивай.
— Я не преувеличиваю. Посмотри на Дарью. Она боится лишний раз пошевелиться.
— Папа просто хочет ее воспитать.
— Воспитать? Он ее ломает. И меня тоже.
Виктор Петрович стоял рядом и слушал. Лицо его не выражало никаких эмоций.
— Андрей, — Елена почувствовала, что сейчас взорвется. — Выбирай. Или я с Дарьей, или твой отец. Больше так жить не могу.
Тишина повисла в комнате. Андрей смотрел то на жену, то на отца.
— Лена, не ставь меня перед выбором.
— Я не ставлю. Я просто говорю, как есть.
— И что ты предлагаешь? Выгнать отца на улицу? У него нет другого жилья, Лена. Дача сгорела, денег на аренду нет, а здесь он собственник.
— Собственник, который десять лет жил отдельно и давал нам полную свободу.
— Но теперь ему некуда деваться.
— Мне нужен муж, который защитит свою семью. А не тот, кто будет молчать, пока его отец командует в нашем доме.
— Папа не командует.
— Не командует? Он переделал всю квартиру под себя. Выгнал Дарью из ее комнаты. Заставляет нас жить по армейскому распорядку. И ты говоришь, что не командует?
Голос Елены становился все громче. Она чувствовала, как годы накопившегося раздражения выплескиваются наружу.
— Я устала ходить на цыпочках в собственном доме. Устала объяснять дочери, почему она не может посмотреть мультики. Устала есть по расписанию и молчать за обедом.
— Лена, успокойся.
— Не говори мне успокоиться. Я спокойна уже два месяца. И что? Стало лучше? Твой отец стал мягче? Дарья стала счастливее?
Андрей молчал. Виктор Петрович тоже молчал.
— Отвечай, Андрей. Кого ты выбираешь?
— Я не могу выбирать между женой и отцом.
— Значит, выбираешь отца.
Елена развернулась и пошла в спальню. За спиной слышала тихий разговор мужа с отцом, но слов разобрать не могла.
Ночью она не спала. Лежала и думала о том, что делать дальше. Уехать к маме с Дарьей? Снять квартиру? Подать на развод?
Все варианты казались невозможными. Она любила Андрея. Любила их дом. Но не могла больше жить так.
Утром Елена встала раньше всех и пошла на кухню. Виктора Петровича там не было. Странно — обычно он уже в шесть делал зарядку.
Она заглянула в детскую. Кровать была заправлена, но свекра нигде не было видно.
— Андрей, где твой отец?
Муж вышел из ванной с мокрыми волосами.
— Не знаю. Наверное, гуляет.
Но Елена почему-то почувствовала тревогу. Виктор Петрович никогда не нарушал свой распорядок. Никогда не уходил без предупреждения.
Она заглянула в его комнату еще раз. На столе лежала записка.
«Не хочу быть обузой. Найду другое место. Виктор.»
— Андрей, иди сюда.
Муж прочитал записку и побледнел.
— Куда он мог пойти?
— Не знаю. Звони ему.
Телефон Виктора Петровича был отключен.
Они искали его весь день. Обзвонили всех знакомых, больницы, милицию. Никто ничего не знал.
Вечером Андрей нашел отца в парке. Он сидел на скамейке под дождем, промокший и бледный. Рядом лежал чемодан.
— Папа, что ты делаешь?
— Думаю, где жить дальше.
— Поехали домой. Ты простудишься.
— Не хочу возвращаться. Я там лишний.
Виктор Петрович говорил тихо, и голос его дрожал не только от холода.
— Ты не лишний. Ты мой отец.
— Твоя жена права. Я старый солдат, который не умеет жить с людьми. Который только командует и критикует.
Андрей помог отцу встать. Виктор Петрович шатался.
— Папа, ты плохо выглядишь.
— Голова кружится немного.
Дома Елена увидела свекра и испугалась. Он был бледный, губы синие, руки дрожали.
— Виктор Петрович, вы заболели.
— Ничего страшного. Просто промок.
Но к ночи у него поднялась температура. Утром пришлось вызывать врача.
— Воспаление легких, — сказал доктор. — В больницу нужно.
В больнице Виктор Петрович лежал маленький и беззащитный. Совсем не похожий на грозного майора, который командовал в их квартире.
Елена сидела рядом с его кроватью и думала. Думала о том, что этот старый человек всю жизнь прожил в казармах и общежитиях. Что он не умеет жить по-другому. Что его строгость — это не злость, а просто единственный способ проявить заботу, который он знает.
— Виктор Петрович, — сказала она тихо. — Простите меня.
Он открыл глаза.
— За что?
— За то, что накричала. За то, что сказала, что вы ломаете Дарью.
— Но я действительно ломаю. Я не умею с детьми. Не умею быть дедушкой.
— Умеете. Просто по-своему.
Елена вспомнила, как он аккуратно чинил Дарьины игрушки. Как варил ей кашу, которую сам в детстве не доедал. Как гладил ее по голове, когда думал, что никто не видит.
— Виктор Петрович, поправляйтесь и возвращайтесь домой.
— Не хочу быть обузой.
— Вы не обуза. Вы семья.
Когда Виктор Петрович выписался, они сели и поговорили. По-взрослому, без криков и обид.
— Я понимаю, что вам нужно свое пространство, — сказал он. — И что у ребенка должно быть детство.
— А я понимаю, что вы хотите помочь. Просто давайте договоримся о правилах.
Они договорились. Дарья возвращается в свою комнату. Виктор Петрович обустраивается в гостиной, но это его личное пространство. Никто не заставляет есть кашу. Но и никто не мешает читать книги о войне, если интересно.
Через месяц Елена поняла, что привыкла к свекру. Он по-прежнему вставал рано и делал зарядку, но тихо. По-прежнему любил порядок, но не требовал его от всех. А главное — Дарья перестала его бояться.
— Дедушка, расскажи про войну, — просила она по вечерам.
И Виктор Петрович рассказывал. О том, как страшно было в первом бою. О том, как они делили последнюю корочку хлеба. О том, как хотелось домой.
Дарья слушала, затаив дыхание. А Елена понимала, что это тоже воспитание. Может быть, даже более важное, чем заправленная по уставу постель.
Весной у Виктора Петровича появилась возможность снять небольшой домик на даче. Он собрал вещи и приготовился уезжать.
— Может, останетесь? — неожиданно для себя сказала Елена.
— Нет, вам нужно пространство. А мне нужна земля под ногами.
Он уехал в мае. Дарья плакала и просила оставить ей портрет деда в военной форме.
— Повешу в своей комнате.
Летом они ездили к нему на дачу. Виктор Петрович научил внучку сажать картошку и отличать съедобные грибы от поганок. А Елена поняла, что скучает по его утренней зарядке и армейским историям.
— Знаешь, — сказала она Андрею, когда они возвращались домой. — Твой отец не такой уж и страшный.
— Говорила же я тебе.
— Не говорил. Ты молчал, как партизан.
— Я не знал, что делать.
— В следующий раз не молчи. Семья — это когда все говорят друг с другом. А не когда каждый сам за себя.
Андрей кивнул. А Дарья с заднего сиденья спросила:
— Мам, а когда мы опять к дедушке поедем?
— Скоро, солнышко. Скоро.
Елена посмотрела в зеркало заднего вида на дочь и подумала, что семья — это не территория, которую нужно защищать. Семья — это люди, которых нужно принимать такими, какие они есть. Даже если они встают в шесть утра и заставляют есть манную кашу.
Бумеранг? Наверное