— Мам, при чем тут вообще Света? Квартира Егору обещана! — Денис так сжал в кулаке пробку от минералки, что она хрустнула. — Мы же в марте договорились. Ты сама сказала: «Внук в колледж поступает, я на него двушку оформлю, а вы мне тогда кухню обновите и лоджию утеплите».
Я как раз нарезала буженину и замерла с ножом над доской.
Тамара Борисовна сидела во главе нашего раздвижного стола, аккуратно расправив на коленях салфетку. Ей шестьдесят восемь. Почти сорок лет она проработала библиотекарем в областном доме культуры, и голос у нее остался оттуда: звонкий, с паузами, будто она сейчас объявит выступление хора ветеранов.
— Денисочка, на мать голос не повышай, — она подцепила вилкой кружок соленого огурца. — Я свое слово сдержала. Документ дома в комоде, в синей папке с гербом. Три с половиной тысячи у нотариуса оставила, между прочим, с пенсии. Все чин по чину: двухкомнатную квартиру на улице Мира завещаю внуку, Егору Денисовичу Королеву.
Мы с Денисом живем в Воронеже. Мне сорок два, мужу сорок четыре, нашему Егору шестнадцать. Я лаборант на молочном комбинате. Проверяю жирность, плотность и кислотность сырья, поэтому привыкла верить цифрам и справкам, а не речам за воскресным обедом. Денис работает наладчиком упаковочных линий на кондитерской фабрике. Руки золотые, человек добрый, но перед матерью теряется, как первоклассник.
— Тамара Борисовна, подождите, — я переложила мясо на блюдо. — Вы же говорили, что идете оформлять дарственную. Вы для этого у Егора свидетельство о рождении и паспорт брали.
— Ой, Вера, какая разница, как бумажка называется! — отмахнулась свекровь. — Дарственная, завещание — все одно мальчику достанется. Мне нотариус сам отсоветовал дарить. Говорит: «Вы женщина одинокая, мало ли как жизнь повернется. Подарите жилье, а невестка вас потом и знать не захочет». А завещание — вещь надежная. Лежит себе и хлеба не просит.
— Надежная для кого? — спросила я. — Мы вам в апреле кухонный гарнитур за сто восемьдесят тысяч поставили, плиту индукционную купили. Денис решил: раз квартира все равно сыну переходит, чего жалеть, для своего ребенка стараемся. А теперь выясняется, что это просто завещание.
— А что тебе не так, Верочка? — прищурилась Тамара Борисовна. — Ты меня завтра выселять собиралась? Денис, полюбуйся, как твоя жена рассуждает. Я еще живая, а она уже метры делит.
— Да никто ничего не делит, мам! — вскинулся муж. — Просто некрасиво вышло. Ты неделю назад просила шестьдесят тысяч на остекление лоджии и говорила, что документы на переход права уже в МФЦ, ждешь выписку.
— Мало ли что я говорила, я в ваших конторах не разбираюсь! — Свекровь прижала ладонь к янтарной брошке на воротнике. — Нотариус мне объяснил: пока я собственница, со мной считаются. А не будете считаться — я человек свободный. Вон Светочка из Семилук вчера звонила. Полчаса расспрашивала, как я сплю, не ноет ли поясница. Предлагала приехать, шторы постирать, кладовку разобрать. У девочки ни кола ни двора, с матерью в тесноте живет, а какая душевная! Будете нос воротить и копейками попрекать — пойду и перепишу бумагу на Свету. Поняли меня?
Света — ее двоюродная племянница, дочь двоюродной сестры. Мы видели ее раза три за двадцать лет.
В коридоре хлопнула дверь — пришел Егор. Он с четырнадцати лет возится со старыми велосипедами: покупает по объявлениям ржавые рамы, перебирает втулки у себя на лоджии, красит из баллончика и продает ребятам со двора. Молчаливый, весь в отца, только упрямством в меня.
— Бабуль, привет, — он стянул кроссовки и заглянул на кухню. — Пап, а мне теперь налог за квартиру будет приходить? Ты говорил, через личный кабинет.
Тамара Борисовна расплылась в улыбке, будто минуту назад не грозилась отдать квартиру другой:
— Привет, мой золотой. Ничего тебе платить не надо, бабушка все на себя взяла, учись спокойно на своего автомеханика. Иди руки мой, я тебе яблочной пастилы принесла. А папочка у меня дома, там целее будет. Вот как увижу, что вы меня бережете, так она там и останется.
Вечером мы проводили свекровь до остановки. Дома я открыла ящик комода в спальне, где мы держим квитанции и чеки. Гарнитур, плита, вытяжка, каменная мойка, ортопедический матрас. С накопительного счета, куда мы три года откладывали Егору на первый взнос за жилье, ушло почти двести пятьдесят тысяч. Денис тогда уговорил меня: зачем сыну ипотека на окраине, если бабушкина двушка в центре все равно будет его? Лучше вложиться в ремонт. И мать поживет по-человечески, и Егору останется готовое.
— Денис, ты понимаешь, во что мы влезли? — я положила перед ним чек на вытяжку. — Она теперь этим завещанием будет у нас перед носом махать до ста лет.
— Вер, не накручивай, — буркнул он, стягивая футболку. — Пошумит и остынет. Она Егора обожает, на Светку его не променяет. Светка к ней раз в пять лет заезжала, когда кабачки с дачи девать некуда было.
— Вот увидишь, — сказала я. — Скоро эта Светка там поселится.
В понедельник в обеденный перерыв я зашла в юридическую консультацию через дорогу от комбината. Пожилой юрист сидел в кабинете с папками до потолка. Я рассказала все как есть: обещали подарить, взяли деньги на ремонт, оформили завещание, теперь пугают племянницей.
— Завещание можно изменить или отменить в любой момент, причин объяснять не нужно, — сказал он, поправив очки. — Действует последнее по дате. Нотариус вам его содержание не раскроет, это тайна завещания. Внук, к слову, при живом отце наследником по закону не является. Без завещания квартира достанется вашему мужу и его сестре. Теперь про деньги. Расписка, договор займа у вас есть?
— Нет. Только чеки.
— Чеки на ваше имя — это уже кое-что: гарнитур и плита формально куплены вами. Но доказать, что вы их не подарили, а передали во временное пользование, будет трудно. А деньги, потраченные на чужую квартиру добровольно и без всякого обязательства, суды обычно назад не взыскивают. Скажу честно: шансов мало, а с родней после такого суда отношений не останется.
Я вышла на крыльцо и позвонила Денису. В трубке гудел фасовочный цех.
— Ладно, Вер, — вздохнул он, дослушав. — На лоджию переводить не буду. Скажу, что премию срезали.
Ровно через две недели, в субботу утром, позвонила Оксана, младшая сестра Дениса. Она живет в Липецке, замужем за военным, у них близнецы-шестиклассники. Оксана человек прямой, без маминых театральных замашек, мы с ней всегда ладили.
— Верунь, ты сидишь? — начала она без приветствия. — Мне мама звонила. Полтора часа рассказывала, какие вы с Денисом черствые и какое счастье, что есть на свете родные люди. У нее Света из Семилук третий день живет!
— Шторы стирает? — я достала из холодильника творог.
— Если бы! Мешок картошки привезла, кафель в ванной отмыла, сегодня с утра повезла маму в платную клинику зубы чистить. И мама мне прямо говорит: «Передай им: раз им для матери шестьдесят тысяч на рамы жалко, я на днях иду к нотариусу. Светочка меня на руках носит, ей квартира нужнее».
Я позвала Дениса и включила громкую связь. Оксана повторила все для брата.
— Оксан, что за детский сад, — Денис почесал затылок. — Светке тридцать восемь, она в районной администрации сидит за тридцать пять тысяч. Откуда у нее время среди недели по клиникам ездить?
— Отпуск взяла! — фыркнула сестра. — Мама сама ей проговорилась, что завещание можно переписать когда угодно, а вы, мол, нос воротите. Слушайте, мне мамина квартира не нужна, нам в Липецке трешку от министерства дали. Но обидно! Вы туда столько вложили, папа эту квартиру от завода получал, хотел, чтобы Егорке осталась. А теперь чужая тетка вокруг мамы вьется. Съездите к ней сегодня.
Егор ехать отказался. Сидел в своей комнате, клеил велокамеру и даже головы не поднял:
— Мне такое наследство не нужно. Пусть хоть соседскому коту отписывает, я сам заработаю.
Шестнадцать лет, а рассуждает трезвее отца. Тот всю дорогу в автобусе придумывал матери оправдания: пожилой человек, внимания не хватает.
Дверь нам открыла сама Светлана. Невысокая, полная, в велюровом халате. Я узнала его сразу: сама дарила свекрови на Восьмое марта три года назад. Волосы под крабиком, на лице улыбка.
— Ой, Денис, Верочка, здравствуйте! — она прижала руки к груди. — Как хорошо, что заглянули! Мы с тетей Томой только из клиники, она прилегла. Вы потихонечку разувайтесь, у нее виски ломит.
Из большой комнаты донесся бодрый голос:
— Светочка, кто там? Если опять с рекламой, гони!
— Это дети твои, тетя Тома! Наконец-то время нашли! — пропела Света с нажимом на «наконец-то» и ушла на нашу новую кухню.
Тамара Борисовна полулежала на диване, обложенная подушками. На журнальном столике стояла вазочка с мандариновыми дольками, и с каждой были аккуратно сняты белые прожилки.
— Здравствуйте, Тамара Борисовна, — я села в кресло напротив. — Смотрю, у вас тут как в санатории.
— А ты не язви, Вера, — свекровь села прямее. — Дальняя родня, а заботы от нее больше, чем от сына с невесткой. Светочка в шесть утра встала, чтобы меня к врачу первой записать. И копейки не взяла, сама продуктов две сумки притащила!
Света вошла с подносом: две чашки, вазочка сушек.
— Тетя Тома, да какие мы дальние! Моя мама тебе сестра двоюродная, вы в одном дворе росли, — она поставила поднос. — Я всегда говорю: старики — это корень. Не будем о старших заботиться — грош нам цена. Смотрю на нынешних: все в телефонах, к матери раз в две недели на пять минут забегут, пакет молока поставят и бегом. А пожилому человеку что надо? Слово ласковое. Чтобы рядом родная душа была.
— Свет, ты потише про пакет молока, — Денис прислонился к косяку. — Кухня, на которой ты сейчас чайник ставила, весной нашими руками собрана и на наши деньги куплена. И матрас под мамой тоже не с неба упал.
Светлана скорбно покачала головой, глядя почему-то на меня:
— Ох, Денис, все-то вы на рубли переводите. Шкафчики, матрасы… Не в шкафчиках счастье. Тетя Тома мне вчера жаловалась, как вечерами одна сидит, слова сказать некому. А вы сразу попрекать. Стыдно, ребята.
— Правильно Света говорит! — Тамара Борисовна сдвинула брови. — Думаете, купили мне три ящика из опилок, и я теперь на задних лапках прыгать должна? Не дождетесь! Как вы ко мне, так и я к вам. Светочка вчера спрашивает: «Тетя Тома, что у тебя с лоджии так по ногам тянет, простудишься». А я и призналась, что родной сын пожалел рамы поменять.
— Тетя Тома, ну зачем ты, я же по секрету! — ахнула Света. Глаза у нее при этом были цепкие: быстро прошлись по моему лицу и остановились на Денисе. — Я бы сама застеклила, да зарплата маленькая, я кредит за мамину теплицу плачу.
Я смотрела на них и понимала, что разговаривать тут не с кем. Свекрови нравилось, что вокруг нее суетятся. А Светлана нашла, на что давить, и давила.
— Значит, так, — я встала и взяла Дениса за локоть. — Раз у вас тут все хорошо, мы мешать не будем. Света, вы надолго в отпуске?
— На две недели, — с вызовом ответила она. — Хочу тете Томе в спальне обои переклеить, старые выцвели. Завтра поедем в строительный, выберем светленькие, в мелкий цветочек. Да, тетя Тома?
— Выберем, деточка, — кивнула свекровь и покосилась на сына. — Светочка и по рядам со мной походит, и рулоны до такси донесет. А вы идите, у вас дела важные. Кстати, Денис, в среду у меня запись к нотариусу на одиннадцать. Просто к сведению.
На лестнице Денис ударил ладонью по перилам:
— Нет, ты слышала? «Родная душа»! Она в прошлом году, когда мать в санаторий уезжала и просила цветы поливать, ключи брать отказалась — неудобно ей с пересадками! А тут отпуск взяла и обои клеить кинулась!
— Денис, Света тут ни при чем, — сказала я, спускаясь. — Таких Свет вокруг любой одинокой пенсионерки с квартирой хватает. Дело в твоей маме. Ей не мандарины чищеные нужны. Ей нужно, чтобы мы со Светой соревновались, кто ниже поклонится и больше принесет.
— И что делать? В среду ведь пойдет и перепишет.
— Пусть идет. Я в этом участвовать не буду. И из нашего бюджета туда больше ни рубля не дам.
В среду к нотариусу Тамара Борисовна, конечно, не пошла. Зато в четверг вечером позвонила Денису и ледяным тоном сообщила: они со Светочкой купили шесть рулонов виниловых обоев и клей, потратили двенадцать тысяч, а стены в спальне оказались кривые, надо шпаклевать.
— Светочка женщина, шпателем махать не умеет. Приезжай в субботу, сдери старые обои и выровняй углы. Или мне шабашников нанимать при живом сыне? Только имей в виду: найму — и выводы сделаю окончательные!
Денис сидел на табуретке и мял в руках полотенце. Я помешивала гуляш. Когда он положил трубку и виновато посмотрел на меня, я сказала:
— Даже не думай. У тебя в субботу смена, вы линию для вафель запускаете, двойную оплату обещали. Пусть Света сама шпатель берет, раз она этот ремонт затеяла.
— Вер, ну мать же…
Я опустила крышку на сковородку так, что она звякнула.
— Понял, — сказал Денис. — Не поеду. Скажу, что не отпустили.
Весь следующий месяц новости приходили то от свекрови, то от Оксаны, которой мать звонила жаловаться через день. Каждый разговор с Тамарой Борисовной кончался одинаково:
— Светочка вчера до полуночи со мной сидела, ноги камфорным маслом растирала, а вы даже не спросили, как я спала! Еще раз так — и все Свете отойдет!
То у нее подкапывал смеситель в ванной: «Светочка соседа-сантехника нашла, он просит три тысячи, переведи матери на карту, иначе ты мне не сын, а Егорке шиш с маслом!» То понадобился новый холодильник без разморозки, потому что в старом нарастает лед, а Светочка сказала, что пожилым нагибаться с тазом вредно для сосудов.
К нотариусу они так и не дошли. Тамара Борисовна быстро сообразила: пока мы думаем, что в бумаге стоит Егор, мы боимся его подвести, а Света из кожи вон лезет. Перепишет на Свету — мы махнем рукой, а Света, получив свое, может и остыть. Свете она рассказывала, что у нотариуса очередь до конца месяца и нужны какие-то справки из БТИ, чтобы злые родственники потом не оспорили. А нам каждую пятницу зачитывала список:
— Светочка мне из Семилук домашних голубцов привезла, полдня крутила! А от вас, кроме попреков гарнитуром, доброго слова не дождешься. Смотрите, доиграетесь!
Денис поначалу дергался. Пару раз тайком переводил матери по две-три тысячи, и я увидела уведомления из банка, когда он забыл телефон на тумбочке. Ругаться не стала, только спросила за ужином:
— Ты заметил, что, когда ты ей три тысячи кидаешь, через два дня она просит десять?
Он покраснел.
— Вер, я сам устал. Вчера заехал после работы, завез яблоки и масло с вашего комбината. Сидит там Светка на нашем новом стуле, ноги под себя поджала, пьет кофе из моей кружки и мне же выговаривает: зачем, мол, крестьянское принес, семьдесят два с половиной процента, ей только восемьдесят два с половиной можно, для печени полезнее. Я чуть этот брикет ей за шиворот не сунул. А мать поддакивает: «Светочка в передаче про здоровье слышала, она за моим питанием следит».
Из своей комнаты вышел Егор с велосипедной втулкой, натертой до блеска:
— Пап, давай я бабушке позвоню и скажу, чтобы вычеркнула меня из завещания? Противно, что она из-за меня вами крутит.
— Сиди уж, механик, — вздохнул Денис. — Сами разберемся.
Разбираться не пришлось.
К концу второго месяца у Светы кончились сначала отпуск, потом деньги, потом терпение. Каждый вечер после работы ездить из Семилук в Воронеж на пригородном автобусе, таскать сумки с рынка, слушать, как в восемьдесят четвертом году Тамара Борисовна устраивала вечер поэзии, и не видеть ничего, кроме «вот скоро пойдем к нотариусу», оказалось тяжело.
Как-то во вторник лабораторию отпустили в три: на линии пастеризации меняли уплотнители. Я поехала к свекрови забрать нашу дрель, которую Денис оставил там еще весной. В сквере у ее дома на лавочке сидела Светлана с двумя пакетами из «Магнита», из одного торчала сетка с луком. Она говорила по телефону с матерью, тетей Любой, и меня за кустами сирени не видела.
— Мам, да сколько можно! — голос был совсем не тот, что на кухне у свекрови. — Я туда уже двадцать пять тысяч отнесла! Обои эти мы четыре раза меняли: то ей оттенок зеленит, то цветочек мелкий, в глазах рябит! А вчера она мне: «Светочка, давай в этом месяце к нотариусу не пойдем, а то Денис обидится и перестанет коммуналку платить. Пусть они мне сначала лоджию застеклят, а потом мы с тобой тихонько все оформим». Ты понимаешь? Чтобы я ей полы мыла, а сын с невесткой крупное оплачивали!
Я развернулась и пошла к остановке. Дрель подождет.
Дома я пересказала все Денису. Он сначала не поверил, а потом хлопнул себя по коленям и рассмеялся, первый раз за два месяца:
— Ну мама! Свете обещает квартиру тайком от нас, нас пугает Светой — и с обеих сторон тянет!
— Смешно-то смешно, — я засыпала в кастрюлю вермишель. — Только Света на пределе. Двадцать пять тысяч при зарплате в тридцать пять и два месяца чужую ванну отмывать — так просто она не уйдет. Жди скандала.
Скандал случился в ближайшее воскресенье.
Около полудня Денису позвонила мать. От поставленного голоса ничего не осталось: она визжала так, что я с другого конца коридора слышала каждое слово:
— Денис! Приезжайте немедленно! Эта змея меня ограбить хочет, орет на весь подъезд! Вызывай полицию!
— За синей папкой полезла, не иначе, — сказала я, снимая с вешалки ветровку. — Поехали. Только полицию пока не надо.
Дверь на третьем этаже была распахнута. На площадке стояла соседка снизу в бигуди и заглядывала внутрь, но, увидев Дениса, быстро ушла к себе.
В прихожей валялись рулоны обоев в мелкий цветочек, обувная полка лежала на боку. Света стояла в дверях большой комнаты, красная, с сумкой на плече, и трясла пачкой чеков. Тамара Борисовна загораживала собой старый полированный комод.
— Ты мне все вернешь до копейки, аферистка! — кричала Света, не обращая на нас внимания. — Тут все записано: чистка зубов — четыре восемьсот! Обои и клей — двенадцать триста! Продукты за восемь недель — одиннадцать четыреста! Двадцать восемь тысяч пятьсот, и ноги моей тут больше не будет!
— Да кто тебя просил мне зубы чистить?! — голосила свекровь. — Сама за рукав потащила: «Тетя Тома, у меня там знакомая, со скидкой сделают!» А теперь счет выставляешь? Вон из моей квартиры, пока сын тебя не вывел!
— А ну тихо обе! — рявкнул Денис так, что в серванте звякнули рюмки.
Света обернулась, тяжело дыша:
— О, наследнички явились! Знаете, что я сегодня нашла? Полезла в комод за квитанцией за свет, а там папка синяя, — она выдернула из сумки сложенный лист в файле и сунула мне. — Читайте! Я-то думала, тут ваш Егор, и во вторник мы идем на меня переписывать, она мне каждую неделю клялась! Вы на фамилии посмотрите!
Я развернула лист. Нотариальное завещание на бланке, удостоверено в марте этого года — как раз когда свекровь брала у Егора паспорт.
Только Егора там не было.
Я прочитала вслух:
— «Все мое имущество, какое ко дню моей смерти окажется мне принадлежащим, в чем бы оно ни заключалось и где бы оно ни находилось, в том числе квартиру по адресу… завещаю дочери, Синицыной Оксане Николаевне, и сыну, Королеву Денису Николаевичу, в равных долях, по одной второй доле каждому».
Стало так тихо, что с кухни было слышно, как капает тот самый смеситель.
Денис взял у меня лист, перечитал дважды и поднял глаза на мать:
— Мам, а Егор? Ты же говорила, что на внука, чтобы мы с Оксаной потом не делили и у парня свое жилье было. Мы с его счета деньги сняли тебе на кухню.
Тамара Борисовна отпустила комод, одернула платье и ответила совершенно спокойно:
— А зачем мальчишке двухкомнатная квартира? Ему шестнадцать, у него велосипеды в голове. Оформи на него — вы с Верой командовать начнете, а Оксана, родная дочь, с носом останется и обидится. Я у нотариуса посидела, подумала и решила по справедливости: детям пополам, как положено.
— Подождите, — я даже головой мотнула. — Но по закону квартира и без завещания делится между вашими детьми пополам! Зачем вам вообще эта бумага?
— А затем, Верочка, чтобы в доме бумага с печатью была! — ответила свекровь даже с гордостью. — Без нее вы бы мне кухню не поставили. Я вам папку издалека показала? Показала. Вы увидели, что мать у нотариуса была, и сразу зашевелились. И Светочка два месяца как шелковая бегала, потому что знала: документ есть, его переписывать надо. А скажи я вам правду, что все и так пополам достанется лет через двадцать, кто бы мне кастрюли покупал и зубы чистил?
Света открыла рот, закрыла и швырнула чеки на комод:
— Ну ты и хитрая, тетя Тома! Значит, ни на внука, ни на меня ты ничего писать не собиралась? А зачем позавчера просила мой паспорт отксерить — помощнице нотариуса отнести?
— Чтобы ты мне обои наконец доклеила, а не бросила на полдороге! — отрезала свекровь. — Двадцать восемь тысяч она насчитала! А что ты два месяца у меня сыр и колбасу из холодильника ела и по часу горячую воду в ванной лила, это кто посчитает? Забирай свои обои и езжай в Семилуки к маме!
Света схватила с пола три нераспечатанных рулона, сунула под мышку, метнулась на кухню, погремела там и выскочила с пластиковым контейнером:
— И голубцы мои тоже есть не будешь! На свои деньги фарш брала! Сиди теперь зимой с продутой лоджией, никто к тебе стакан воды не принесет!
Дверь хлопнула так, что с косяка посыпалась побелка.
Тамара Борисовна опустилась в кресло, поправила прическу и тут же сменила тон:
— Видели, да? Видели, кого я пригрела? Из-за трех рулонов и голубцов родную тетку чуть до приступа не довела! Хорошо, что вы у меня есть, родные. Денисочка, подними полку в прихожей и посмотри кран на кухне, гудит что-то. Вера, поставь чайник, там пастила осталась. И с лоджией надо до холодов решить, а то продует поясницу — кто меня досматривать будет?
Денис стоял посреди комнаты с завещанием в руке. Лицо у него было спокойное и усталое. Он аккуратно вложил лист обратно в файл, положил на журнальный столик рядом с чеками Светы и сказал:
— Полку я сейчас подниму, мам. А кран и лоджию тебе сделает тот, кому ты в следующий раз эту папку издалека покажешь.
— Это как понимать? — Тамара Борисовна выпрямилась, в голосе зазвенело. — Ты мне условия не ставь! Я ведь пойду во вторник и все Оксане одной отпишу! Думаешь, не отпишу? Оксана мне вчера звонила, к себе на зиму звала, с близнецами помогать! Вот перепишу на дочь, останешься ни с чем за свою жадность!
Денис достал телефон и включил громкую связь. Оксана ответила со второго гудка:
— Денис, что у вас там? Мама час назад звонила, кричала, что Света ее грабит, я уж думала на автобус бежать.
— Никто никого не ограбил, — ровно сказал Денис, глядя на мать. — Оксан, тут мама говорит, что вчера с тобой разговаривала и ты ее на зиму в Липецк зовешь. И что во вторник она всю квартиру на тебя одну перепишет, потому что мы с Верой жадные. Мы не против. Оформляйте на тебя, только маме лоджию надо застеклить до ноября, шестьдесят тысяч, и холодильник новый купить. Возьмешься?
Секунды три в трубке молчали, потом Оксана расхохоталась:
— Чего?! В Липецк на зиму?! Я до сегодняшнего крика с ней с прошлого четверга не разговаривала! Она мне тогда три минуты рассказывала, какие мы все неблагодарные и что одна Светочка у нее свет в окошке. Какая лоджия, у меня обоим пацанам брекеты в этом месяце, по сто двадцать тысяч на каждого! Мам, ты рядом? Ты зачем нас с Денисом лбами сталкиваешь?
— Оксана, не груби матери! — Тамара Борисовна вскочила и потянулась к телефону, но Денис поднял руку выше. — Я к слову сказала! Никто к тебе не напрашивается, больно надо с вашими двумя по углам толкаться!
— Вот и хорошо, — сказала Оксана. — Денис, Вера, если она вам еще раз про меня и завещание скажет, звоните мне при ней. Все, побежала мальчишек с тренировки забирать.
Денис убрал телефон.
— В общем, так, мам. Кухню мы тебе подарили, пользуйся, мы не Света, чеки собирать не будем. Автоплатеж за твою коммуналку я сегодня отключу. Пенсия у тебя двадцать девять тысяч, как ветерану труда тебе половину квартплаты компенсируют — справишься.
— Как отключишь?! — ахнула свекровь. — У меня зимой за квартиру восемь тысяч выходит!
— Значит, четыре вернут, — сказала я, застегивая ветровку. — И Егора этим наследством больше не дергайте, Тамара Борисовна. Он нам прямо сказал: не нужны ему метры, за которые потом всю жизнь отчитываться. Он на своих велосипедах уже сорок тысяч отложил, а к окончанию колледжа мы ему с первым взносом поможем. Без синих папок.
— Неблагодарные! — крикнула свекровь нам в спину, пока Денис ставил на место обувную полку. — Все равно приду к вам, когда слягу, по закону обязаны! А квартиру в фонд защиты редких птиц отпишу, вот увидите, завтра же пойду!
— Там очередь до конца месяца и справки из БТИ нужны, мам, — напомнил Денис, пропуская меня на площадку. — Замок на два оборота закрой.
Через сквер к остановке мы шли медленно. На соседней аллее еще виднелась Света: тащила сумки и пинала носком туфли каштаны, а из-под мышки у нее разматывался рулон в мелкий зеленый цветочек.
Денис взял меня за руку.
— Вер, а ведь легко стало. Жалко только двести пятьдесят тысяч Егоркиных.
— Заработаем, — ответила я. — У нас на комбинате с ноября ночные смены добавляют, по повышенному тарифу.
Дома на лоджии пахло машинным маслом и краской. Егор в старых отцовских джинсах сидел на низкой скамейке и надевал цепь на выкрашенную в синий цвет раму.
— Ну что там? — спросил он, не поднимая головы. — На кого бабушка в итоге переписала? На тетю Свету?
— На редких птиц, — серьезно ответил Денис, присел рядом на корточки и подал ему ключ на четырнадцать. — Давай, подтягивай. Нам с тобой еще на твою однушку зарабатывать.
Лена, ты меня сдать в дом престарелых собралась? — свекровь посмотрела прямо