— Ларис, ты зачем опять картошку в сетке взяла? — Зоя Геннадьевна вытащила из пакета капроновую сетку, поднесла к свету и брезгливо повертела. — Сто раз тебе говорила: в «Ленте» на развес розовая лежит, «Ред Скарлетт», кожура тонкая. А эта желтая вся с черными глазками, половину в ведро срежешь. Деньги на ветер.
— Зоя Геннадьевна, я после смены в «Магнит» у дома заскочила. Некогда мне две остановки до «Ленты» ехать, — Лариса стянула сапоги и повесила пуховик на крайний крючок. Три остальных были заняты пальто и куртками свекрови. — Илюшку из садика до шести надо было забрать, а у Маши сегодня сольфеджио.
— Сольфеджио, — передразнила свекровь, вынимая пачку творога. — Кому оно нужно, это пиликанье? Уши вянут, когда она свою скрипку достает. Вон у нас во дворе девчонки на баян ходили, так то инструмент, на любом празднике пригодится. А тут водит смычком туда-сюда, будто кошку за хвост тянет. Денис еще не приходил?
— На объекте задерживается. Плитку в санузле докладывают, заказчик завтра утром принимать приедет.
— Ну конечно. Сын без выходных горбатится, клей этот цементный нюхает, ипотеку тянет, а ты гнилую картошку в сетках таскаешь, — Зоя Геннадьевна подхватила творог и пошла на кухню. — Хоть бы раз копейку посчитала. В этой трешке треть — мои деньги, да государственные за детей. А твоего тут чего? Зарплата из поликлиники за анализы?
Лариса промолчала. Она работала лаборантом в диагностическом центре в Воронеже: с семи утра на ногах, пробирки, центрифуги, бланки, вечно спешащие пациенты. Домой приходила к шести с единственным желанием — посидеть в тишине хоть двадцать минут. Но тишины в их трехкомнатной квартире на левом берегу не бывало уже полтора года.
Полтора года назад они с Денисом решили расширяться. До этого жили в двушке-хрущевке, которая досталась Ларисе от бабушки. Илюшке было три с половиной, Маша собиралась в первый класс, и в сорока пяти метрах стало не развернуться: Машина скрипка, нотный пюпитр, самокаты, коробки с кубиками, да еще Денис со своими лазерными уровнями, плиткорезами и мешками затирки в коридоре. Хрущевку продали за четыре миллиона двести, добавили материнский капитал — восемьсот шестьдесят тысяч за двоих детей. Хотели взять скромную трешку в панельном доме девяностых и добрать миллион в ипотеку. Платеж выходил тысяч двадцать в месяц, платили бы спокойно и горя не знали.
И тут вмешалась Зоя Геннадьевна. Она жила в своей однушке в старом фонде возле вокзала и тридцать лет проработала кассиром в пригородных билетных кассах. Вышла на пенсию, полгода посидела дома и развила бурную деятельность.
— Какая панелька, вы в своем уме? — кричала она, приехав к ним с папкой распечатанных объявлений. — Там швы продувает, лифты гремят, трубы ржавые! Дети в сырости расти будут! Я продаю свою однокомнатную за три с половиной миллиона, добавляем к вашим, берем миллиона два ипотеки и покупаем нормальную квартиру в новом кирпичном доме! У меня отдельная комната, у детей детская, у вас зал. И с детьми помогу: встретить, проводить, кашу сварить. Чего мне одной у вокзала куковать, поезда слушать?
Лариса упиралась две недели. Она знала характер свекрови: та привыкла сидеть за бронированным стеклом и командовать очередью через микрофон. Голос у нее и дома оставался таким же — резким, отрывистым, будто она до сих пор объявляет, что до отправления электрички на Лиски пять минут и без сдачи билеты не продаются.
Но Денис мать поддержал.
— Лар, ну сама посуди, — уговаривал он вечером на тесной кухне. — Мать одна, ей шестьдесят два, скучно человеку. Зато за Илюхой приглядит, когда у него сопли, тебе на больничный не ходить, премию не терять. И квартира сто квадратов, кухня четырнадцать метров, две лоджии. Ипотека семейная, под шесть процентов. За пять лет закроем, у меня заказов на ванные на полгода вперед.
Лариса сдалась. Квартиру взяли в новостройке за десять с половиной миллионов, без отделки, — ремонт Денис делал сам, по вечерам и выходным. Ипотеку оформили на Дениса и Ларису как созаемщиков, материнский капитал ушел в первоначальный взнос, с обязательством после погашения кредита выделить доли детям. Зоя Геннадьевна перевела свои три с половиной миллиона застройщику со своего счета, но включать ее в число покупателей банк отказался: не созаемщица, пенсионерка, да и квартира под маткапиталом. Договорились на словах — свои же люди, потом разберемся. Зато свекровь потребовала себе самую большую комнату, шестнадцать метров, с выходом на застекленную лоджию.
Первые два месяца Зоя Геннадьевна действительно забирала Илюшу из сада и варила суп. На третий заявила, что от садиковских лестниц у нее ноет поясница, детские вещи стирать она не нанималась, потому что порошок у Ларисы дешевый и пахнет химией, а суп пусть Лариса варит с вечера сама: у свекрови с утра сериал и гимнастика для суставов.
Зато на кухне Зоя Геннадьевна навела свои порядки. На верхней полке у нее стояли подписанные пластиковые контейнеры, куда она складывала чеки из магазинов, квитанции за коммуналку и распечатки по ипотеке.
— Маша, ты руки с мылом мыла или водой поводила? — донеслось из коридора. Восьмилетняя Маша только вернулась из музыкальной школы, прижимая к себе черный футляр со скрипкой-четвертушкой. — И вешай куртку на свой крючок внизу, нечего мою дубленку рукавами обтирать!
— Мыла, бабушка, — тихо ответила Маша и прошмыгнула в детскую, где пятилетний Илюшка строил на ковре гараж для самосвалов из деревянных брусков.
Лариса достала из холодильника куриное филе, чтобы потушить в сметане. Зоя Геннадьевна сидела за столом в любимом велюровом халате с крупными пуговицами, пила компот из сухофруктов и разглядывала квитанцию за свет.
— Четыреста восемьдесят киловатт за месяц нажгли, — сообщила она, постукивая ногтем по бумажке. — Потому что ты, Лариса, машинку каждый день гоняешь. Что там стирать каждый день? Прополоскала колготки в тазу, выжала, повесила. Нет, надо барабан полтора часа на шестидесяти градусах крутить!
— Зоя Геннадьевна, у меня двое детей и муж со стройки весь в плиточной пыли, — спокойно сказала Лариса, нарезая курицу. — После смены в лаборатории я в тазу ничего полоскать не буду. И за свет мы с Денисом платим со своей карты.
— С какой это со своей? — свекровь выпрямилась, как за окошком кассы. — Бюджет у вас общий, а в квартире три с половиной миллиона моих кровных! Я тридцать лет в сменах отсидела, сквозняки из окошка ловила, мелочь за пассажирами пересчитывала! И государство вам деньги дало на детей, а не тебе лично в карман! Ты тут, если по справедливости, на птичьих правах. Денис по сто тысяч в месяц с ремонтов приносит, а твои сорок пять тысяч — так, на булавки да на гнилую картошку из «Магнита».
— Моя двушка стоила четыре миллиона двести, Зоя Геннадьевна, — напомнила Лариса, не оборачиваясь от плиты. — Это на семьсот тысяч больше вашей однушки у вокзала. Так что про птичьи права давайте не будем.
— Подумаешь, бабкина хрущевка! — фыркнула свекровь. — Она тебе даром досталась, ты на нее ни рубля не заработала. А я свою кооперативную с покойным мужем сама выплачивала! И не смей со мной таким тоном. Я вам жилье улучшила, чтобы внуки в просторе росли, а ты мне куски считаешь!
В прихожей повернулся ключ. Пришел Денис — уставший, в рабочей куртке, со спортивной сумкой, где лежали сменные футболки и термос.
— Сынок, наконец-то! — голос Зои Геннадьевны мгновенно стал певучим и жалобным. — Мой руки, садись. Я Ларисе говорю: давай хоть немного свет экономить, счет пришел огромный, тебя же жалко, ты один все тащишь. А она на меня с ножом у плиты кидается, кричит, что квартира ее и я тут никто!
Денис тяжело вздохнул и заглянул на кухню.
— Лар, ну опять? Я двенадцать часов плитку резал, у меня от болгарки в ушах гудит. Можно хоть один вечер без разборок?
— Никто на нее не кидался, — Лариса вытерла руки полотенцем. — Твоя мама отчитывает меня за стиральную машинку и за картошку не из того магазина. Мне тридцать шесть лет, Денис. Я не школьница, чтобы передо мной квитанциями трясли.
— Я квитанциями трясу?! — Зоя Геннадьевна схватилась за грудь. — Слышал? Мать для нее пустое место! Я свои деньги отдала, своего угла на старости лет лишилась, а теперь мне в моем же доме слова сказать нельзя!
— Мам, ну успокойся, — Денис погладил мать по плечу и повернулся к жене: — Лар, ну промолчи ты лишний раз. Пожилой человек, свои привычки. Что тебе стоит согласиться, а сделать по-своему?
— Я полтора года молчу, — сказала Лариса. — Каждый день одно и то же. То Маша скрипкой шумит, то Илюша топает, то я мясо не так режу, то порошок не тот. Иди мойся, ужин через десять минут.
Через неделю Зоя Геннадьевна вернулась из поликлиники сама не своя. В очереди к терапевту соседка по лавке рассказала историю: сын развелся, невестка отсудила половину квартиры, а мать, которая вложила в жилье свои деньги, осталась ни с чем.
За ужином свекровь положила ложку и твердо сказала:
— Когда мне долю будете оформлять? Мою треть.
— Мам, квартира в залоге у банка, — Денис намазывал горчицу на хлеб. — Когда ипотеку закроем, по закону выделим доли нам с Ларисой и детям — за материнский капитал. Тебя туда вписать нельзя: ты не покупатель по договору, и маткапитал тебя не касается.
— Я, выходит, посторонняя?! — Зоя Геннадьевна отодвинула тарелку так резко, что ложка звякнула о край. — Родная мать, которая три с половиной миллиона живыми деньгами внесла! А она кто? — палец свекрови уткнулся в Ларису. — Сегодня жена, а завтра на развод подала! И что тогда? Квартира на вас и на детях, а я на лавочку у подъезда с узелком?!
— Никто вас на лавочку не гонит, — устало сказала Лариса. — Закон такой. Материнский капитал дают на жилье для родителей и детей. Бабушки туда не входят.
— Ах, вот как ты запела! Закон она выучила! А когда мои деньги брали, про закон не вспоминали?! Нет уж, голубчики, дуру из меня делать не надо. Я тридцать лет с кассовой отчетностью проработала, меня не проведешь! Денис, завтра же идем к юристу. Или пусть моя доля будет записана официально, или возвращайте мои деньги, да с учетом подорожания! Однушка у вокзала сейчас четыре миллиона стоит!
— Мам, где я тебе четыре миллиона возьму? — растерялся Денис. — У нас еще миллион семьсот долга.
— А меня не волнует! Хоть продавайте, хоть кредит берите. Но пока моей фамилии в документах нет, спокойной жизни я вам не дам, так и знайте. Знаю я этих тихонь в белых халатах: глазки в пол, а сама уже прикидывает, как свекровь со свету сжить и метры прибрать!
Лариса встала, взяла свою тарелку и поставила в раковину.
— Я согласна, — сказала она ровно.
Денис и Зоя Геннадьевна одновременно посмотрели на нее.
— С чем это ты согласна? — прищурилась свекровь.
— Продавать. Разъезжаемся. Я так жить больше не буду. Маша вчера в детской плакала, боится лишний раз гамму сыграть, чтобы вы на нее не кричали. Илюша, когда меня нет, из комнаты выйти боится. Продаем трешку, гасим ипотеку, отдаем вам ваши деньги, а мы с детьми берем отдельное жилье. Хоть ту самую панельку, которую с самого начала смотрели.
— Ты с ума сошла? — Денис вскочил со стула. — Я тут в ванной керамогранит до потолка положил, теплый пол в коридоре залил, проводку всю медную перетянул! Знаешь, сколько сюда вбухано? С какой стати нам разъезжаться?
— С такой, Денис, что у нас не семья, а вокзальная касса с ревизором, — ответила Лариса. — Завтра у меня выходной. Схожу в опеку и к юристу, узнаю, как продают квартиру с материнским капиталом.
— Никуда ты не пойдешь! — крикнула Зоя Геннадьевна. — Распорядительница нашлась! Там государственные деньги вложены! Кто тебе даст продать, когда дети прописаны? В опеке тебя на порог не пустят, скажут: сиди и не рыпайся до совершеннолетия младшего!
— Вот завтра и узнаю, пустят или нет, — сказала Лариса и вышла из кухни.
В одиннадцать утра Лариса сидела в кабинете отдела опеки и попечительства районной администрации, а после обеда пошла на консультацию к юристу по недвижимости — офис был в соседнем со Сбербанком здании.
Юрист, немолодая спокойная женщина в очках на цепочке, полистала кредитный договор, выписку из ЕГРН и справку по маткапиталу, которую Лариса распечатала с Госуслуг.
— Ситуация стандартная, но тяжелая в исполнении, — сказала она, откладывая бумаги. — Маткапитал у вас — около восьми процентов от цены квартиры. Значит, доли детей будут маленькие, примерно по одной пятидесятой. Но без них покупатель с нормальными деньгами квартиру не возьмет: обязательство перед государством висит, сделку потом могут оспорить. Поэтому сначала с согласия банка выделяете доли детям и себе, а дальше продать можно только с разрешения опеки.
— В опеке сказали, что разрешат, только если одновременно покупаем другую квартиру, — кивнула Лариса. — И доли детей там по метрам и по стоимости должны быть не меньше.
— Именно. Плюс нужен покупатель, который своими деньгами закроет ваш долг, подождет, пока банк снимет обременение, а потом еще, пока вы подберете встречный вариант и пройдете опеку. Это месяцы, и продавать придется с уступкой. А свекрови сейчас долю вы никак не оформите: банк не согласует, опека не разрешит уменьшать имущество детей.
Лариса вышла на улицу и села на скамейку в сквере возле остановки. Получался капкан. Своими руками они загнали в одну бетонную коробку ее квартиру, деньги свекрови, государственный сертификат и банковский кредит. Чтобы теперь разъехаться, нужно было согласие Дениса, банка, опеки, встречная покупка и покупатель с железными нервами. Стоит Денису сказать «ничего подписывать не буду» — и ни один суд не заставит продать единственное ипотечное жилье с детскими долями.
Телефон в сумке зазвонил. Тамара Кузьминична, старший лаборант из их центра.
— Ларис, привет, не разбудила? — бодро спросила она. Ей было пятьдесят восемь, двоих сыновей вырастила, полгорода знала.
— Нет, Тамара Кузьминична, я по делам хожу. Что-то на работе?
— Да нет, биохимический анализатор починили, завтра все по графику. Я чего звоню: ты в прошлую смену обмолвилась, что вы со свекровью квартиру менять думаете. У меня племянник, Сережка, двенадцать лет риелтором, как раз по таким сложным цепочкам с опекой и банками. У него клиент есть: военный на пенсию вышел, жилищную субсидию получил, деньги на счету. Ищет большую трешку с хорошим ремонтом на левом берегу, чтобы заехать и обои не клеить. Дать телефон? За спрос денег не берут.
— Дайте! — у Ларисы перехватило дыхание. — Скиньте номер, я прямо сейчас наберу.
Через сорок минут она пила кофе в пекарне с племянником Тамары Кузьминичны — коренастым мужчиной лет сорока в кожаной куртке, с папкой, набитой бланками.
Сергей выслушал всю историю и стал набрасывать цифры в блокноте.
— Смотрите. Дом кирпичный, двадцать первого года, ремонт хороший. Сейчас такая трешка стоит около двенадцати миллионов. Мой военный ждать месяцами за полную цену не станет, отдадим за одиннадцать с половиной. Гасим ваш остаток — миллион семьсот. На руках девять миллионов восемьсот.
Лариса следила за кончиком его ручки.
— Свекрови — три миллиона восемьсот. На однушку у вокзала хватит, я вчера там вариант за три семьсот видел, сто тысяч на оформление и переезд. У вас остается шесть миллионов. В соседнем квартале, на Остужева, продается трешка в панели, шестьдесят шесть метров, комнаты изолированные, чистая, без обременений — шесть восемьсот. Добираете восемьсот тысяч в ипотеку. Долг у вас будет вдвое меньше нынешнего, детям выделяете в новой квартире доли больше, чем сейчас, — опека такое согласует.
— Все замечательно, — вздохнула Лариса. — Только муж уперся, ему ремонта жалко. А свекровь требует переписать на нее треть прямо сейчас.
Сергей закрыл блокнот.
— Они кричат, пока думают, что всем деваться некуда. А вы вечером разложите им две вещи. Первое: долю свекрови в этой квартире оформить невозможно, пока не закрыта ипотека. Если пойдет в суд за своими деньгами — еще доказать надо, что это был не подарок сыну. А даже если отсудит, квартиру никто не тронет: единственное жилье, в залоге у банка. Будут взыскивать с официальных доходов, по кусочку, годами. А у вашего мужа официальных доходов, я так понимаю, кот наплакал. Второе: покупатель ждет только до пятницы, в субботу он едет смотреть вариант на правом берегу. Пусть выбирают: или через пару месяцев Зоя Геннадьевна живет в своей квартире с документами на свое имя, или вы все сидите в этом котле еще лет десять. Завтра в семь вечера я приведу покупателя посмотреть. А муж пусть сам решит, стоит ли его плитка десяти лет ругани.
Дома пахло жареной мойвой. Зоя Геннадьевна купила килограмм мелкой рыбы и жарила ее на старой чугунной сковороде без крышки, а вытяжку принципиально не включала — экономила свет. Сизый чад висел на кухне и тянулся по коридору.
Маша заткнула щель под дверью детской старым полотенцем и учила уроки. Илюшка покашливал.
Лариса прошла на кухню, включила вытяжку на третью скорость и убавила огонь под сковородой.
— Ты что хозяйничаешь?! — развернулась Зоя Геннадьевна с лопаткой в руке. — Вытяжка гудит, как трактор, у меня от нее в висках стучит, и счетчик крутится как бешеный!
— Она за час и на рубль не нажжет, — сказала Лариса, не выключая. — А от вашей мойвы детские куртки в прихожей провоняли так, что завтра в садике и в школе от них шарахаться будут. Где Денис?
— В ванной полотенцесушитель подкручивает, капать начал, — буркнула свекровь, но к кнопке больше не полезла, только загремела крышками. — Ну что, сходила в свою опеку? Получила от ворот поворот? Говорила же: сиди тихо!
Из ванной вышел Денис с разводным ключом, вытирая руки ветошью.
— Лар, привет. Ну что узнала? Мама с утра говорит, что нас за такие фокусы банк в черный список внесет.
— Зови маму в комнату, — сказала Лариса. — Расскажу вам обоим, что говорят в опеке и у юристов. Разговор серьезный.
Перешли в зал. Денис сел на диван, положил ключ на журнальный столик. Зоя Геннадьевна устроилась в кресле напротив, сложив руки на груди, с видом ревизора, который заранее знает все оправдания провинившегося кассира.
Лариса достала листок с расчетами Сергея.
— Значит, так. Оформить на вас долю в этой квартире сейчас нельзя, Зоя Геннадьевна. Ни через нотариуса, ни через МФЦ. Банк не согласует, а по закону о материнском капитале доли положены только мне, Денису, Маше и Илюше.
— Врешь! — прикрикнула свекровь. — Мы с Денисом сами в банк пойдем! Я управляющему выписку покажу, что три с половиной миллиона застройщику переводила!
— Хоть президенту покажите. Вас нет ни в кредитном договоре, ни в договоре купли-продажи. Деньги вы перевели сами. Если пойдете в суд, придется доказывать, что это был заем, а не помощь сыну. А если и отсудите, квартиру не тронут: она единственное жилье и в залоге у банка. Будете получать с официальной зарплаты Дениса по кусочку. А официально он почти ничего не получает, сами знаете.
Денис перестал крутить в пальцах ветошь.
— Лар, ты чего страсти нагоняешь? Мама в суд на нас не собирается. Правда, мам?
— А как с вами иначе, если вы меня без угла оставили?! — взвилась Зоя Геннадьевна, но в голосе впервые мелькнула неуверенность. — Ты, Денис, сегодня со мной соглашаешься, а завтра ночная кукушка дневную перекукует, и останусь я у разбитого корыта! Мне гарантии нужны, бумажные, с печатью!
— Вот за бумажной гарантией я сегодня и ходила, — Лариса положила листок перед мужем. — Завтра в семь придет риелтор с покупателем. Военный пенсионер, деньги на счету. Готов дать за квартиру одиннадцать с половиной миллионов и подождать, пока мы выделим доли, снимем залог и пройдем опеку.
— Одиннадцать с половиной? — Денис пробежал глазами столбики цифр. — Мы же ее за десять с половиной брали!
— Цены подросли, и ремонт твой. Без него больше десяти никто бы не дал. Так что плитка твоя даром не пропала. Гасим остаток ипотеки — миллион семьсот. Остается девять миллионов восемьсот.
Зоя Геннадьевна подалась вперед, пытаясь заглянуть в листок через руку сына.
— И сколько там моих?
— Вы вкладывали три с половиной. Однушка у вокзала, на третьем этаже, в кирпичном доме на Кольцовской, стоит три семьсот. Плюс сто тысяч на оформление и переезд. Итого три миллиона восемьсот. Покупаете квартиру на свое имя, становитесь единственной хозяйкой, жарите мойву хоть в три смены и раскладываете квитанции как хотите.
Свекровь открыла рот, закрыла, быстро прикинула в уме: триста тысяч сверху и своя квартира возле знакомого рынка и поликлиники, где остались все ее подружки по кассам. Но просто так уступить невестке не позволяла гордость.
— Это в каком доме на Кольцовской? — строго спросила она. — Если в восемьдесят четвертом, там крыша течет и во дворе пивная открылась, я туда не поеду!
— В семьдесят шестом. Через дом от вашей бывшей сберкассы. Окна во двор, балкон застеклен, колонка газовая новая. Сергей завтра в два часа может свозить показать.
— А мы куда? — нахмурился Денис. — Нам остается шесть миллионов. Опять в хрущевку с проходными комнатами?
— На Остужева трешка, шестьдесят шесть метров, комнаты изолированные. Шесть восемьсот. Добираем восемьсот тысяч ипотеки. Долг вдвое меньше, чем сейчас, детям сразу выделяем нормальные доли, и с маткапиталом вопрос закрыт.
В комнате повисла тишина. С кухни доносился ровный гул вытяжки.
Денис откинулся на спинку дивана и потер лицо ладонями.
— Лар, ну зачем все ломать? Тут сто квадратов, две лоджии. Ну поругались вы с мамой из-за картошки да квитанций. Из-за этого две квартиры менять, коробки паковать, снова ремонт делать? Давай мама просто не будет заходить на кухню, когда ты готовишь, и все.
— Это как я не буду заходить на кухню?! — взорвалась Зоя Геннадьевна. — Мне в своей комнате всухомятку питаться и воду кипятильником в банке греть?! Я еще из ума не выжила, чтобы на кухню по расписанию ходить! И вообще, Денис, в семьдесят шестом на Кольцовской квартиры всегда хорошие были: стены толстые, зимой батареи как огонь. Мне оттуда до рынка пять минут пешком, а тут от остановки с сумками пока дойдешь — семь потов сойдет!
Денис растерянно посмотрел на мать:
— Мам, ты чего? Ты же сама полтора года назад говорила, что у вокзала поезда гудят и тебе одной тоскливо. Внуков воспитывать хотела.
— Мало ли что я говорила! — отрезала Зоя Геннадьевна, поправляя воротник халата. — Я думала, у тебя жена покладистая, старших уважает. А она вон какая — уже и юристов обошла, и риелтора нашла, и все высчитала! С ней под одной крышей только нервы трепать. Да и Машка ваша целыми днями пилит, у меня от этого визга в ушах звенит, ни телевизор посмотреть, ни прилечь днем!
Лариса сидела молча, сложив руки на коленях. Сейчас главное — не перебивать. Свекровь уже ухватилась за квартиру на Кольцовской, где жили ее старые приятельницы и где она будет рассказывать во дворе, как неблагодарная невестка выжила ее из хоромов, а она, умная женщина с тридцатилетним кассовым стажем, вовремя забрала свои деньги, да еще с прибылью.
— Денис, решай, — сказала Лариса, когда свекровь перевела дух. — Если завтра откажешься от покупателя, второго такого шанса не будет. Тогда я подаю на развод и раздел имущества. А дальше разбирайтесь с мамой сами, чей тут коридор и кто сколько киловатт нажег. В этом аду я больше жить не стану.
— Да не надо никакого суда! — махнула рукой Зоя Геннадьевна. — Завтра в два поеду смотреть на Кольцовскую. Только пусть твой риелтор учтет: если колонка там дешевая или полы скрипят — пусть хозяева сто тысяч скидывают. Я стреляный воробей! И мойву мою со сковородки не трогайте, это мне на завтрак.
Она поднялась и величественно удалилась на кухню проверять рыбу.
Денис еще минуту смотрел на листок, потом вздохнул и взял со столика разводной ключ.
— Там на Остужева в санузле трубы какие, не знаешь? — спросил он тихо. — Если старый чугун, стояк менять придется, прежде чем плитку класть.
— Полипропилен уже, Сергей фотографии показывал, — ответила Лариса. — А плитку положишь, какую сам захочешь. Только вытяжку давай сразу мощную поставим.
Оформление заняло почти два месяца. Нотариус, выделение долей детям в старой квартире с согласия банка, оценка, опека, где инспектор сверяла каждый метр старой и новой трешки, чтобы Машу и Илюшу не обделили ни на копейку.
Военный пенсионер оказался человеком основательным. Ему так понравились широкоформатная плитка в ванной и утепленная лоджия, что он спокойно дождался всех разрешений и внес задаток в счет погашения их ипотеки. Когда банк снял обременение, все три сделки провели за один день, через аккредитивы.
Зоя Геннадьевна пришла на сделку в нарядной блузке с брошкой. Лично проверяла каждую строчку в договоре на однушку, требовала у продавцов справки об отсутствии долгов за капремонт и домофон, а Сергея довела до того, что он дважды выходил в коридор пить воду из кулера. Но когда деньги ушли продавцу и ей выдали расписку о приеме документов на регистрацию ее единоличной собственности, сразу подобрела и даже сунула Сергею пачку вафель к чаю.
Переезжали в субботу. Грузчики выносили диваны, коробки с посудой, детские кровати. Маша сама несла футляр со скрипкой, прижимая к груди.
В квартире на Остужева комнаты были меньше, потолки ниже, а кухня вместо четырнадцати метров — девять. Когда за грузчиками закрылась дверь и коробки встали вдоль стен в коридоре, Лариса поставила на подоконник сумку с продуктами и прислушалась.
Никто не гремел крышками, не шуршал квитанциями, не кричал из прихожей про немытые руки.
Из детской донесся чистый, чуть неуверенный звук скрипки — Маша настраивала струны перед этюдом. Дверь в детскую была открыта настежь.
На кухню зашел Денис с шуруповертом и рулоном малярного скотча.
— Лар, я сейчас карниз в детской повешу, чтобы утром солнце не било, — он заглянул в пакет. — А на ужин что?
— Пельмени и картошка, — Лариса достала из коробки кастрюлю. — В «Магните» взяла. В сетке.
Денис посмотрел на желтую картошку в капроновой сетке и усмехнулся:
— Давай и то, и другое. Мать сейчас звонила с Кольцовской. Говорит, встретила соседку снизу, они двадцать лет назад вместе в кассах сидели. Пошли на рынок за творогом. Сказала, чтобы мы в эти выходные не приезжали — некогда ей, шторы стирать будет.
— Ну и хорошо, — Лариса открыла кран. — Пусть стирает. У нее там свой счетчик.
– Разреши пожить в своей квартире Лизе и Антону, – попросил отец