Семь месяцев назад на крыльце появилась свекровь, Марина Эдуардовна, с двумя чемоданами и коробкой, подписанной «Кухня мамы».
— Соседи сверху залили, золотце, — объявила свекровь. — Ремонт до весны, не меньше. Я бы не приехала, да куда мне деваться.
— Живите в гостевой, — сказала Маша. — Там шкаф пустой и тепло от стояка.
Через неделю Маша вернулась из города в восьмом часу и открыла холодильник. На сыре, йогуртах и контейнерах с её обедами красовались жёлтые наклейки: «Глебу», «общее», «общее».
— Марина Эдуардовна, а это что?
— Порядок, — отозвалась свекровь из коридора и показала рулон жёлтых наклеек и маркер. — Двадцать пять лет в столовой отработала, без ярлыка ни один батон не лежал. Я по-хорошему, золотце. Чтобы никто ни на кого плохого не думал.
— Это мои контейнеры. Я в пятницу наготовила себе на неделю, у меня обеды по расписанию.
— Так я и написала «общее». Глеб придёт голодный, полезет, а там чужое, мальчику неловко.
— Глебу тридцать семь лет. В своём доме он берёт что хочет, ему никто ярлыков не выдаёт.
— Вот! — Марина Эдуардовна подняла палец. — В своём. Дом-то твой, об этом нам каждый день напоминают. А сыр — Глебов, я его на сыновние деньги взяла. Пусть лежит отдельно, мне спокойнее.
Маша перевела дух. Утром у террасы ещё цвели гортензии, а теперь кусты торчали у забора с обрубленными корнями.
— А это зачем?
— Пересадила. Кусты пышные, а толку с них ноль, ни щей, ни компота. На газоне теперь помидоры будут, я грядку разбила, двенадцать лунок. К августу своё поешь и спасибо скажешь.
— Газон стелили в прошлом году. Рулонный, по триста рублей за квадрат.
— Трава, золотце. Корова бы съела, да коровы нет.
В тот же вечер в чате посёлка появилась жалоба на курьера, который якобы оставил калитку открытой. Писала Марина Эдуардовна с телефона сына.
Ночью Маша села на край кровати и тронула Глеба за плечо.
— Твоя мать переклеила мне холодильник и выкопала кусты. Я не хочу ругаться, я хочу, чтобы ты с ней поговорил.
— Мать есть мать, — виновато улыбнулся Глеб. — Она без хозяйства чахнет, ты же знаешь. Пусть помидоры, зато молчит про внуков.
— Не молчит. Вчера сказала, что я тяну.
— Ну, она в своём репертуаре. — Глеб спустил ноги на пол. — Пойду котёл проверю, он с утра щёлкал.
Маша понимала, почему разговор зашёл о котле. Глебу было девять, когда ушёл отец, и мать сказала: теперь ты мужчина в доме. С тех пор он отвечал за её настроение, как за давление в системе. А когда начал зарабатывать, стал каждый месяц переводить ей двадцать тысяч «на ремонт».
По субботам приезжала сестра Глеба Ульяна, администратор салона красоты. Привозила эклеры из «Палыча», называла Машу «Машенька» и шептала ей на кухне:
— Я на твоей стороне. Мама жёсткая, я знаю, я с ней выросла. Мне всё доставалось в обноски, а Глебу покупали новое. Ты потерпи, Машенька, она поутихнет. Машину дашь на пару дней? Мне к врачу, Рома свою опять в ремонт загнал.
День рождения Глеба отмечали на террасе. Жарили мясо, тётя Галина привезла пирог. Роман сидел у края стола и рассказывал, что присматривается к складскому бизнесу. Марина Эдуардовна встала с тетрадью в клетку.
— Тост. По-хорошему, по-честному. Я тут всё записывала, чтоб люди знали, чей это дом.
— Мама, давай без бухгалтерии, — попросил Глеб.
— Сиди, золотце. Котёл — девяносто шесть тысяч, ставил сын. Терраса — сто сорок, доска и работа, тоже сын. Забор по задней меже — сто двадцать. Роутер и камера — шестнадцать. Итого Глеб вложил триста семьдесят две тысячи. Маша семье должна.
За столом стало тихо. Маша поставила бокал.
— Марина Эдуардовна, террасу я оплатила из премии за четвёртый квартал. Чеки у меня в облаке. Могу показать дату и сумму.
— Деньги в семье общие, кто платил — дело десятое, — отрезала свекровь и полезла в карман кардигана. — А это что такое? В мусорном ведре нашла, под картофельными очистками.
Она развернула мятый чек из клиники репродукции.
— На пробирки деньги есть, а на сына нет? Ты у меня семь месяцев живёшь — простите, я у тебя живу, — и всё тебе некогда. Сорок стукнет — кому ты будешь нужна?
— Мама, — сказал Глеб, поднимаясь. — Пойду котёл посмотрю, что-то гудит.
Он ушёл в дом. Ульяна погладила Машу по руке и тут же уткнулась в телефон.
Через три дня Маше предложили возглавить филиал в Тюмени: зарплата — вдвое больше, командировки — по две недели в месяц. Об этом она рассказала только Ульяне — в машине, за эклерами. В пятницу нужно было дать ответ.
Вечером Марина Эдуардовна вышла в холл, вытирая руки о полотенце.
— Глеб, сядь. Она тебя бросает. Уже чемодан мысленно собрала, по две недели в чужом городе будет жить.
— Это работа, — сказала Маша. — Филиал, не курорт.
— Знаем мы такую работу. У меня мужа аптекарша перекупила, насмотрелась я на такое. Баба с деньгами мужика покупает, а потом меняет.
Глеб долго молчал.
— Маш, откажись. Мы же ребёнка хотели. Какой ребёнок, если тебя полмесяца нет дома?
— Ребёнка мы хотели оба. А филиал — мой потолок, выше у нас для меня ничего нет.
— Ну вот и выбирай, — сказал он и пошёл в котельную.
В среду на «Госуслуги» пришли восемь штрафов с камер. Все — за стоянку на газоне у новостройки в Академическом в те дни, когда машина была у Ульяны. До новостройки Маша доехала по Берёзовскому тракту за сорок минут.
На восьмом этаже дверь стояла открытой, грузчики выносили коробки. Ульяна, в бахилах, держала синюю вазочку. В прихожей темнел сервант Марины Эдуардовны, на подоконнике белела коробка с надписью «Кухня мамы».
— Машенька, ты чего тут? — Ульяна попыталась улыбнуться.
— Штрафы пришли. Восемь. Я думала, ты к врачу ездила.
— Ездила. И сюда заодно. Мама сама предложила, честное слово! Говорит, дочке надо помочь: у Ромы с работой тяжело, а Глеб всё равно переводит.
— Квартиру в Каменске продали в марте?
— В марте. — Ульяна поставила вазочку на пол. — Никакого потопа не было, трубу соседям сразу заварили. Деньги мама отдала на первый взнос за эту двушку. Переводы Глеба идут в мою ипотеку. Он не спрашивал, куда.
— Семь месяцев. Она сидела у меня и клеила ярлыки на мой сыр.
Лицо Ульяны изменилось: мягкость исчезла, проступило давнее, копившееся годами.
— Тебе всё досталось: дом, должность, Глеб. Не облезешь, если мама у тебя поживёт. Я с её характером двадцать лет прожила, теперь ты побудь. И не кричи тут. Рома сказал, тетрадка — доказательство. Терраса и котёл куплены в браке, улучшения неотделимые. Глеб долю отсудит, если что. Эклеры я тебе не от любви носила, Машенька.
В четверг Маша заняла в офисе переговорную. Распечатала выписку из ЕГРН на квартиру в Каменске-Уральском, выгрузила историю переводов мужа и скриншоты переписки Ульяны с Романом. Золовка сама когда-то прислала их вместе с фотографиями салона. Домой Маша приехала к семи и положила бумаги на стол.
— Что это? — спросил Глеб.
— Читай. С девятнадцатого марта собственник — Погодин. Твоя мать продала квартиру и внесла деньги за двушку Ульяны. Твои двадцать тысяч в месяц семь месяцев гасили ипотеку сестры.
Глеб читал долго. Марина Эдуардовна вышла из гостевой и встала в дверях.
— Мама, это правда?
— Я по-хорошему хотела, — начала свекровь. — Уля без мужика, по сути, Рома у нас ищет себя…
— Ты мне в глаза говорила про потолок. Я тебе шпатлёвку выбирал по телефону.
— Я тебя одна поднимала! Ты мужчина в доме, ты обязан!
Глеб набрал сестру и включил громкую связь. Ульяна сбросила вызов после второго гудка. Марина Эдуардовна закричала, что сын неблагодарный, что все её обобрали. Потом замолчала, села на ступеньку и положила руки на колени. Котёл в этот вечер никто не проверял.
— Я вас ночью не выставлю, — сказала Маша. — Такси приедет через двадцать минут, «Комфорт плюс», до Академического. Вещи сложите, тяжёлое занесут: у Ульяны грузчики до вечера.
У машины возле КПП она поставила в багажник четыре пакета — всё, что было помечено «общее» и «Глебово», до последнего йогурта.
— Ваша квартира теперь там, Марина Эдуардовна. Восьмой этаж, вы знаете.
Свекровь поджала губы и села в машину, не оглянувшись.
Глеб стоял у калитки в домашней куртке.
— Я к Серёге поеду, — сказал он. — На месяц.
— Поживёшь у друга, — согласилась Маша. — Хочешь сохранить семью — пойдём к семейному психологу, я найду и запишу. И матери «нет» скажешь сам, без меня. Я за тебя больше не говорю.
— А филиал?
— Филиал я беру. Ребёнка, Глеб, делают двое. Это не тетрадку в клетку купить.
В пятницу в одиннадцать Маша подписала приказ о назначении. Вечером перебрала холодильник. Последний жёлтый ценник на банке горчицы плохо отклеивался и оставил липкий след.
Маша капнула на ватный диск растительного масла и оттёрла след дочиста.
Потом сварила себе кофе, налила его в кружку со сколом и внесла в заметки первый пункт: купить гортензии — три куста, на то же место.
Сестра привезла торт и шептала «Ты лучшая». Мать молчала — она уже знала про неё и моего мужа