— Раз уж у нас всё общее, твоя курская квартира тоже общая, чего тут думать!
Татьяна положила ложку рядом с тарелкой. Сергей сидел напротив, в майке, локтями на клеёнке.
— Половину Максимке отпишем, — продолжил он, не глядя на неё. — Парню жить негде, а у тебя теперь хоромы пустые стоят.
Максим сидел тут же, на табуретке у холодильника, листал телефон. Не поднял головы. Только хмыкнул — мол, давно пора.
Хоромы. Однушка тридцать восемь метров на третьем этаже, дом семьдесят шестого года, окна на трамвайную линию. Мамина квартира. Татьяна оформила её в собственность три месяца назад, через нотариуса, со свидетельством о праве на наследство. Сергей за эти три месяца был там один раз — посмотрел, постучал по батарее и сказал, что обои надо менять.
— Сдадим пока, — Сергей подцепил вилкой котлету. — Тысяч двадцать пять выйдет. Половина — Максиму на руки. Парню машину надо, без машины какая работа.
Без прав какая машина, подумала Татьяна. Максим лишался прав дважды. Первый раз — восемьдесят четыре тысячи на штраф и эвакуатор, потом ещё сто на адвоката, который ничего не сделал. Сто восемьдесят четыре всего. Платила она. Из своих, кассирских. Плюс шестьдесят семь за пересдачу его сессии, после которой он всё равно бросил институт. Триста двенадцать тысяч за три года. Цифры она помнила, потому что цифры — это её работа.
— Сергей, машину сыну купить — это не ко мне, — сказала она ровно.
— Это почему не к тебе?! — он отложил вилку. — Пятнадцать лет вместе живём! У нас всё общее! А у тебя теперь Машка — богатая невеста, квартира, вклад бабкин. А мой Максим без отца рос! Я к тебе ушёл, всё бросил, а ты этого не ценишь!
Максим наконец поднял глаза от телефона. Посмотрел на Татьяну с прищуром — ждал, что она скажет.
— Не ценишь, — Сергей повысил голос. — Своя кровь — это святое, понимаешь? Я Максимке отец! А ты для него кто? Чужая тётка, которая на деньгах сидит!
— На деньгах, — повторила Татьяна.
Она встала. Прошла к раковине. Открыла воду, сполоснула ложку, поставила её в сушилку. Спиной к ним. Так было удобнее держать лицо ровным.
— Сидишь и молчишь, — буркнул Сергей за спиной. — Молчишь, потому что сказать нечего. Совесть-то есть.
Максим встал, потянулся.
— Бать, я пойду. Вы тут это… решайте.
Дверь хлопнула. Спонсор семейного совета удалился, оставив отца отстаивать общий бюджет.
Татьяна закрыла воду. Вытерла руки полотенцем. Села обратно.
— Сергей. Завтра я еду к нотариусу.
— Вот! — он хлопнул ладонью по столу. — Молодец! Я ж говорю — разумная женщина. Долю на Максима, всё чин чином.
— Завтра я еду к нотариусу, — повторила она тем же тоном. — Спокойной ночи.
Она ушла в комнату. Сергей ещё что-то говорил в спину про благодарность и про то, что он-де последний кусок отдаст ребёнку, но слова до неё уже не доходили — она открыла в телефоне приложение банка и листала вклад. Целевой, мамин. Шестьсот восемьдесят пять тысяч. Выгодоприобретатель — Мария. Мама оформила его сама, при жизни, ещё когда Маше восемнадцать исполнилось. К Сергею вклад не имел отношения никогда. Как и квартира.
Утром Татьяна ушла раньше обычного. Сергей ещё спал — он на смену к двум.
К нотариусу она записалась за два дня. Маша уже сидела в коридоре, с паспортом, в куртке нараспашку.
— Мам, ты точно решила?
— Точно.
— А Сергей Палыч?
— Сергей Палыч считает, что у нас всё общее, — сказала Татьяна. — Я не возражаю. Пусть будет всё общее. Только сначала разберёмся, что у кого.
Договор дарения оформили за сорок минут. Даритель — Татьяна Андреевна. Одаряемая — дочь, Мария. Согласие супруга не требуется: квартира — наследство, личное имущество, добрачным считается всё, что получено в дар или по наследству, хоть в браке, хоть до. Нотариус это подтвердил коротко, по-деловому, между двумя печатями. Документы сразу ушли на регистрацию в Росреестр в электронном виде.
— Спасибо, — сказала Маша уже на улице.
— Это бабушкина квартира, — Татьяна застегнула молнию на сумке. — Пусть остаётся в семье. В нашей.
Вечером Сергей был дома. Сидел перед телевизором, в тех же майке и трениках, рядом — пасынок, опять с телефоном. Видимо, пришёл узнать, как продвигается раздел.
— Ну? — Сергей даже не повернулся. — Была у нотариуса? Оформила?
— Оформила.
Татьяна достала из сумки папку. Подошла к столу. Положила три листа — один к одному, ровно.
— Это что? — Сергей наконец встал.
— Договор дарения. С отметкой о регистрации.
Он взял верхний лист. Читал долго, шевеля губами. Максим заглянул через плечо.
— Это… как… — Сергей поднял глаза. — Ты её Машке отписала?!
— Отписала, — сказала Татьяна. — Вот выписка из Росреестра, новое имя собственника. Мария. Теперь это не моя квартира. Теперь Машина. К ней ты отношения не имеешь.
— Да ты… да как ты… — он искал слова и не находил. — А вклад? Бабкин вклад?!
— Вклад был оформлен на Машу с её восемнадцатилетия. Мамой. При жизни. К тебе он отношения не имеет.
Сергей опустился на стул. Не дойдя до неё двух шагов, просто сел обратно, где стоял.
— А третий лист зачем? — глухо спросил он.
— Третий — это распечатка чеков за три года, — Татьяна положила палец на нижний край. — Лишение прав Максима — сто восемьдесят четыре тысячи. Пересдача сессии — шестьдесят семь. Адвокат — остальное. Всего триста двенадцать. Платила я. Из своих.
Она выпрямилась.
— Внизу подпись. «К взаимозачёту, если у нас всё общее».
В комнате стало тихо. Телевизор бормотал что-то про погоду на завтра.
— Сергей, ты сказал, у нас всё общее. Хорошо. Тогда верни, пожалуйста, триста двенадцать тысяч за Максима. Раз общее — значит, и долги общие. Я подожду до конца месяца.
Максим первым понял, к чему всё идёт. Молча отодвинул телефон в карман, встал.
— Бать, я пошёл.
— Сиди! — рявкнул Сергей, не глядя.
Но Максим уже был в прихожей. Замок щёлкнул. Главный претендент на долю предпочёл не присутствовать при подсчёте этой самой доли.
Сергей сидел и смотрел на три листа. Потом на жену. Потом снова на листы.
— Так нельзя, — сказал он. — Это… ты её обманом… Я оспорю!
— Оспаривай, — Татьяна собрала папку. — Только наследство при разводе не делится, согласия супруга на дарение не требуется, и юрист тебе это объяснит дешевле, чем я. Спокойной ночи, Сергей.
Она ушла в комнату и закрыла за собой дверь на щеколду. Не чтобы отгородиться — чтобы не слышать, как он звонит сыну и тихим, виноватым голосом объясняет, что машины не будет.
Через неделю Сергей сходил к юристу. Вернулся серый. Юрист сказал ровно то же, что и нотариус, что и сама Татьяна: добрачное и наследственное имущество — личное, дарение оспорить не на чем, никакого «всё общее» в законе нет, есть совместно нажитое, а квартира к нему не относится. Сергей ещё кому-то звонил «для верности» — там сказали короче и бесплатно.
Через две недели они перестали разговаривать. Впервые за шестнадцать лет — не ссора, не молчанка на день, а сплошное молчание. Сергей уходил на смену, приходил, ел, ложился. Татьяна про долг больше не напоминала. Но в конце месяца на её карту пришло восемнадцать тысяч от Сергея Павловича, с пометкой «частично». А потом ещё — по графику, который она не составляла, но который он, видимо, составил себе сам.
Через месяц Татьяна сняла однушку в двух остановках от банка — тридцать одна тысяча, как раз перекрывалось теми возвратами. Перевезла два чемодана и коробку с маминой посудой. Максим, по слухам от Любы из соседнего отдела — та когда-то с его бывшей работала, — снова где-то «решал вопрос с правами» и снова просил у отца денег. Отец на этот раз отказал. Денег у отца теперь не было — половина уходила на тот самый график.
Через три месяца Татьяна подала на развод. Делить было нечего, разъехались без скандала. Через полгода Маша позвонила.
— Мам, переезжай ко мне. Бабушкина квартира всё равно пустует, чего ты тридцатку в чужой карман носишь.
Татьяна перевезла чемоданы и мамину супницу в тот же вечер. Договор дарения, выписку и распечатку чеков убрала в нижний ящик. Мало ли, что Сергею Павловичу ещё придёт в голову про «всё общее».
— Достало расхлебывать ваши фальшивые потопы и кормить тунеядцев! Моя доброта кончилась, идите вон из моей квартиры!