В трубке раздались короткие гудки. Я медленно опустила телефон и уставилась на экран. Смартфон показывал три часа дня. Через два часа мне нужно было забрать шестилетнего Дениску из сада, а в кошельке оставалось ровно триста рублей. Зарплата только через неделю. Бывший муж, Вадим, не присылал деньги уже три месяца, ссылаясь на то, что его новая жена ждет ребенка и им «самим нужнее».
Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках, и набрала номер Вадима. Он сбросил. Набрала еще раз. На третий раз он все-таки соизволил ответить.
— Лена, ну что тебе опять надо? — недовольным голосом спросил Вадим. — Я же просил не звонить мне в рабочее время.
— Вадим, твое рабочее время закончилось полчаса назад, я знаю твой график, — стараясь говорить спокойно, ответила я. — Мне нужны алименты. Хотя бы часть. Денису не в чем ходить, у него порвались единственные осенние ботинки. Мне не на что купить новые.
— Слушай, у меня сейчас нет денег. Катя ложится на сохранение, там платные палаты, лекарства. Потерпи.
— Потерпеть? — мой голос все-таки сорвался. — Твой сын ходит в рваной обуви! Я сейчас звонила твоей маме, думала, может, она поможет или на тебя повлияет. Знаешь, что она мне сказала? «Родила для себя, вот и крутись». Это нормально, по-твоему?
— Мама права в чем-то, Лен. Ты сама настояла на разводе. Вот теперь и решай свои проблемы сама. Всё, мне некогда.
Он повесил трубку.
Я сидела на диване в нашей маленькой съемной однокомнатной квартире, чувствуя, как внутри закипает глухая, тяжелая ярость. Три года после развода я пыталась быть понимающей. Не подавала на официальные алименты, верила его обещаниям, что он будет помогать добровольно. И вот результат.
В субботу утром я решилась на крайний шаг. Разговоры по телефону не работали, значит, нужно было говорить лично. Кабинет Анны Ивановны, моей бывшей свекрови, находился в здании районной администрации, где она работала ведущим специалистом в отделе соцзащиты. Какая ирония: помогать чужим людям по долгу службы и так цинично выставить за дверь собственного внука.
Я оделась поскромнее, взяла Дениса с собой, потому что оставить его было решительно не с кем, и поехала.
Дверь кабинета была приоткрыта. Анна Ивановна сидела за столом, перебирая какие-то папки. Выглядела она как всегда безупречно: строгий костюм, аккуратная укладка, поджатые губы.
— Здравствуйте, Анна Ивановна, — сказала я, проходя в кабинет и придерживая Дениса за руку.
Свекровь подняла глаза. На ее лице на секунду мелькнуло удивление, которое тут же сменилось холодным раздражением.
— Лена? Ты зачем сюда пришла, да еще и с ребенком? Я же тебе по телефону всё сказала. У меня приемный день закончился час назад.
— Бабушка! — Денис вырвался из моей руки и подбежал к ее столу. — Смотри, какая у меня машинка! Мне мама вчера купила.
Анна Ивановна даже не взглянула на игрушку. Она аккуратно отодвинула руку мальчика от своих бумаг.
— Денис, поиграй в коридоре, на стульчике. Нам с мамой нужно поговорить.
— Ну ладно, — приуныл сын и послушно вышел, прикрыв за собой дверь.
Я села на стул напротив свекрови, сцепив пальцы в замок.
— Анна Ивановна, я пришла не ругаться. Мне правда очень тяжело. Вадим три месяца не дает ни копейки. Вы же знаете мою зарплату в библиотеке. Нам элементарно не хватает на еду и обувь. Поговорите с ним.
— А почему я должна с ним говорить? — Анна Ивановна откинулась на спинку кресла. — Вадим взрослый мужчина. У него сейчас новая семья, Катенька ждет ребенка, ей нельзя нервничать. А ты ходишь, выбиваешь из него последние крохи. Когда вы разводились, ты кричала, что тебе от него ничего не надо, что ты гордая. Ну и где твоя гордость?
— При чем тут моя гордость, когда речь идет о вашем внуке? — я едва сдерживала слезы. — Денис — его сын. И ваш внук. Как можно делить детей на «прошлых» и «новых»?
— А вот так, Лена. Вадим ушел туда, где его ценят. А ты только требовать умеешь. Родила ребенка — рассчитывай на себя. Мой сын тебе ничего не должен сверх того, что может дать. А сейчас он не может. Перебьетесь как-нибудь.
— Перебьемся? — я поднялась со стула. — Значит, пускай ребенок в дырявых ботинках ходит, пока его папа новую жену по санаториям возит? Да как у вас совесть-то поворачивается такое говорить? Вы же в соцзащите работаете, каждый день про права детей трубите!
— Ты мне тут голос не повышай! — Анна Ивановна тоже встала, ее лицо пошло красными пятнами. — И работой моей не смей меня упрекать! Ишь, явилась, права качать. Иди отсюда, Лена. И больше сюда не приходи. Никаких денег вы не получите. У Вадима другая жизнь, смирись уже наконец.
Я посмотрела на нее, чувствуя, как к горлу подступает ком. Столько злости и глухого равнодушия в одной женщине, которая еще три года назад улыбалась мне за праздничным столом.
— Хорошо, — тихо, но отчетливо сказала я. — Раз по-человечески вы не понимаете, будет по закону. Я подаю в суд. И на алименты в твердой денежной сумме, и на задолженность за все три месяца. И справки принесу о его реальных доходах, у меня остались копии его договоров по подработкам. Посмотрим, как заговорит ваша Катенька, когда у Вадима половину зарплаты списывать начнут.
Глаза свекрови округлились от ярости.
— Только попробуй! Ты ему жизнь испортишь, судиться она вздумала!
— Попробую, — отрезала я, повернулась и вышла из кабинета, громко хлопнув дверью.
В коридоре я подхватила Дениску на руки, и мы быстро пошли к выходу. Сердце колотилось где-то в горле. Внутри всё дрожало от унижения и злости.
Следующие две недели прошли как в тумане. Я действительно собрала все документы и отнесла заявление в суд. Вадим узнал об этом сразу, как только ему пришла повестка. Телефон разрывался от его звонков и сообщений, полных угроз и проклятий. Он кричал, что я испортила ему жизнь, что из-за меня у Кати угроза выкидыша. Я просто блокировала его номера один за другим.
Но самое страшное случилось в четверг. Мне позвонили из детского сада.
— Елена Сергеевна, здравствуйте. Приезжайте срочно, Денису плохо. У него резко поднялась температура, почти сорок, его рвет. Мы вызвали скорую.
У меня подкосились ноги прямо у библиотечной стойки. Коллега перепугалась, помогла мне накинуть пальто. Я выскочила на улицу, поймала попутку, отдав последние припрятанные пятьсот рублей, и помчалась в больницу, куда уже повезли сына.
Дениса положили в инфекционное отделение. Диагноз — тяжелая ротавирусная инфекция с сильным обезвоживанием. Когда я зашла в палату, мой всегда подвижный, веселый мальчик лежал бледный, под капельницей, с сухими, потрескавшимися губами. Он даже не смог улыбнуться, только слабо протянул ко мне ручку.
— Мама, мне горячо, — прошептал он.
Я села на край кровати, взяла его маленькую, горячую ладошку и заплакала. В этот момент мне было абсолютно плевать на Вадима, на свекровь, на суды и на деньги. Я молила только об одном — чтобы мой ребенок поправился.
Врач зашел в палату ближе к вечеру. Посмотрел анализы, нахмурился.
— Состояние тяжелое, мамочка. Нужно немедленно начинать курс одного импортного препарата, у нас в больнице его сейчас нет, закончился по квоте. И нужны хорошие сорбенты, очищающие капельницы определенной марки. Вот список, нужно купить прямо сейчас. Копии оригиналов стоят дорого, но они эффективнее, медлить нельзя, идет сильная интоксикация.
Я взяла листок. Быстрый подсчет в уме показал, что нужно около двенадцати тысяч рублей. У меня на карте оставалось полторы тысячи.
Я выбежала в коридор. Стала судорожно звонить подругам. Одна пообещала занять две тысячи, другая тысячу — у всех свои семьи, кредиты, лишних денег ни у кого не было. Время шло, на часах было уже семь вечера, аптеки могли закрыться.
Отчаяние накрыло меня с головой. Я сидела на кушетке в больничном коридоре, обхватив голову руками, и тихо выла. И тут телефон в моей руке завибрировал. На экране светился номер Анны Ивановны.
Я нажала на кнопку ответа, готовая услышать очередные проклятия из-за суда.
— Алло, — хрипло сказала я.
— Лена, это Анна Ивановна, — голос свекрови звучал на удивление тихо и как-то растерянно. — Мне Вадим сказал, что Дениска в больнице. Что случилось?
— Ему плохо, Анна Ивановна, — у меня не было сил кричать или злиться. Голос звучал абсолютно пусто. — Он под капельницей. Нужны лекарства дорогие, которых нет в больнице. Двенадцать тысяч нужно прямо сейчас. У меня их нет. Я по копейкам у знакомых собираю, но не успеваю. Так что передайте своему сыну, что он может радоваться. Суда, наверное, не будет, мне не до этого.
В трубке повисло молчание. Потом Анна Ивановна спросила:
— Какая больница? Номер какой?
— Третья детская, на Горького. Инфекционный корпус.
— Я сейчас буду.
Она повесила трубку. Я не поверила ей. Подумала, что приедет опять устраивать скандал или обвинять меня в том, что я плохо слежу за ребенком.
Прошло около сорока минут. Я сидела в палате у кровати сына, смачивая его губы мокрым диском. Дверь тихо скрипнула. В палату вошла Анна Ивановна. На ней не было привычного строгого костюма — какой-то простой пуховик, наброшенный поверх домашней кофты, волосы растрепались от ветра, на лице ни капли макияжа. Она выглядела резко постаревшей и испуганной.
Она подошла к кровати, взглянула на бледного Дениса, на трубки капельницы, и ее лицо дрогнуло.
— Господи… — тихо прошептала она. — Маленький мой.
Она повернулась ко мне и протянула белый бумажный конверт.
— Вот. Здесь тридцать тысяч. Тут на лекарства, и… и вообще. Возьми, Лена. Скорее. Где этот список? Давай его мне, я сама сбегаю в круглосуточную аптеку внизу, я видела ее, когда заходила.
Я на автомате протянула ей листок с назначениями врача. Анна Ивановна вырвала его из моих рук и почти выбежала из палаты.
Ее не было минут двадцать. За это время медсестра поменяла Денису флакон. Наконец свекровь вернулась, тяжело дыша. Она выложила на тумбочку коробки с лекарствами и ампулы.
— Вот, всё купила. Сказали, это самое лучшее, оригинальное. Сейчас позову врача.
Она вышла в коридор, о чем-то поговорила с дежурным доктором, передала медикаменты. В палату зашли медсестры, начали вводить новые препараты в капельницу. Мы со свекровью стояли у стены, плечом к плечу, молча наблюдая за их манипуляциями.
Когда медсестры ушли, Денис тяжело вздохнул и прикрыл глаза. Его дыхание стало чуть более ровным.
Анна Ивановна подошла к окну, повернувшись ко мне спиной. Я видела, как вздрагивают ее плечи. Она плакала. Тихо, беззвучно, как плачут люди, когда им очень стыдно.
Я подошла к ней ближе. Злость, которая выжигала меня изнутри все эти недели, куда-то испарилась. Осталась только огромная, звенящая усталость.
— Спасибо вам, Анна Ивановна, — негромко сказала я. — Если бы не вы… я не знаю, что бы делала.
Она резко повернулась ко мне. Ее глаза были красными от слез, тушь размазалась по щекам. Она схватила меня за руки. Руки у нее были ледяными.
— Лена, прости меня, — прерывистым, дрожащим голосом заговорила она. — Прости меня, дуру старую. Я ведь… я ведь когда твои слова тогда в кабинете услышала, про дырявые ботинки, про соцзащиту… у меня всё внутри перевернулось. А потом Вадим позвонил, злой такой, говорит: «Мам, там Ленка в суд подала, сделай что-нибудь, у нас же денег нет, Кате рожать скоро». И тут мне так противно стало, Лена. Собственный сын сидит, здоровый мужик, и за мою юбку прячется. А там мой внук, кровиночка моя, без обуви ходит.
Она всхлипнула, прижимая мою ладонь к своей груди.
— Я спать не могла эти дни. Всё думала, как я могла такое сказать? «Родила для себя»… Да как же для себя, когда он наш, общий? Вадим ведь дурак, Лена. Он молодой, глупый, под чужую дудку пляшет, жизни еще не видел. А я-то куда? Я же жизнь прожила. Как я могла родного внука из-за денег предать? Когда Вадим сегодня сказал, что Дениска в больнице, у меня сердце чуть не остановилось. Думаю: господи, если с мальчиком что случится, я же себе никогда этого не прощу. Отношения ведь… они же дороже всего этого. Дороже Катиных капризов, дороже Вадиминой гордости, дороже моих амбиций дурацких. Мы же люди, Лена.
Я смотрела на эту женщину, которую еще вчера считала своим злейшим врагом, и чувствовала, как у меня самой по щекам текут слезы. Горячие, очищающие слезы. Из меня выходила вся та боль и обида, которую я копила годами.
— Ладно вам, Анна Ивановна, — я обняла ее за плечи. — Главное, что сейчас всё хорошо. Главное, чтобы Денис поправился.
— Поправится, обязательно поправится, — свекровь крепко обняла меня в ответ, утыкаясь носом в мое плечо. — Я теперь помогать буду, Лена. Сама, лично. С каждой зарплаты и пенсии буду вам откладывать. И к черту Вадима с его капризами, пускай сам свои проблемы решает, раз вырос такой. А Дениску мы вместе на ноги поставим. Ты только зла на меня не держи, дочка.
— Не держу, — ответила я, вытирая слезы. — Уже не держу.
Мы сели вдвоем на один маленький больничный стул у кровати Дениса. Свекровь гладила мальчика по голове, а он, не открывая глаз, нащупал ее руку и тихонько сжал своим маленьким пальчиком. Анна Ивановна снова заплакала, но теперь это были другие слезы. Это были взрослые, горькие, но очищающие слезы понимания того, что в этой жизни нет ничего важнее семьи и взаимного прощения.
Завистливая подруга