— Опять борщ как вода. У матери в борще ложка стояла, а у тебя — половником воду гоняй.
Вера поставила перед ним тарелку и села напротив.
Олег отодвинул борщ к краю стола, будто освобождал место для чего-то поприличнее. Дача, веранда, второй час дня, последняя суббота июня. К пяти ждали Бориса с Люсей — Олег с утра напомнил об этом четыре раза.
— Я с шести на ногах, — сказала Вера.
— Вот и видно, что наспех. Мать с вечера мясо вымачивала, кость отдельно клала. Тут технология, Вер. А у тебя — лишь бы налить да отчитаться.
Она доела свою тарелку. Его — убрала нетронутой.
К двум часам список претензий подрос.
Помидоры на блюде — «крупно режешь, как для свиней, у людей дольками».
Платье — «опять этот мешок огородный, я людей зову, а ты как с грядки не вылазила».
Угол веранды — «пыль смахни, гости не слепые, перед Борисом стыдно».
Вера вытирала, перекладывала, переодевалась. Каждую претензию она складывала куда-то внутрь, как мелочь складывают в банку — по копейке, до поры. Банка стояла там давно. Места в ней оставалось мало.
В три она всё-таки села рядом и сказала прямо, без захода:
— Олег. Мне обидно. Я стараюсь с утра, а ты только тычешь.
— Да что ты выдумываешь. — Он не оторвался от телефона. — Я ж любя говорю. Не со зла. Болезненная ты какая-то стала. Слова тебе не скажи — сразу в слёзы.
Слёз не было. Была стена. Об эту стену Вера билась не первый год: слова от неё отскакивали, как тот горох.
Поговорили — и она снова взялась. По-другому Вера не умела: уж если принимать, то чтоб не придрался.
С трёх до пяти она крутилась без передыху. Перемыла полы на веранде второй раз. Перерезала помидоры дольками, как у людей. Сменила платье на то, что Олег называл «приличным». Перетёрла бокалы. Заново замариновала мясо — он же сказал, что её маринад «не дышит». Лук нарезала кольцами. Лавку у мангала протёрла. Угли разожгла сама, потому что у Олега «спина».
Олег за эти два часа из шезлонга так и не поднялся. Руководил.
— Соус не туда поставила. Гости первым делом соус глазами ищут.
— Стулья ровнее ставь. Что за цыганский табор.
— Да не суетись ты так, людей всполошишь.
Хозяин дачи последние три лета руководил хозяйством в основном из шезлонга, с пультом в руке.
Дача была её. Не «их», как Олег любил говорить гостям, — её. Шесть соток с домиком достались Вере от матери, по наследству, через год после свадьбы. Наследство не делится — это Вера выяснила давно и накрепко: оно ничьё, кроме того, на кого выписана бумага.
Мать уходила долго и тяжело. Вера три зимы моталась из города с лекарствами и пачками памперсов — по полторы тысячи штука, на пенсию столько не наберёшь. Олег тогда сказал коротко: «Твоя мать — ты и крутись». Она крутилась. Схоронила. Получила свидетельство о праве на наследство — синяя печать, девичья фамилия вписана от руки. С того дня дом и земля — на ней одной.
И крыша — на ней. Перекрывали позапрошлым летом: шестьдесят тысяч с её квартальной премии. И скважину чинили в прошлом мае — насос полетел, отдала сорок две, своих.
Олег в те дни был занят. Он привинчивал к стене спутниковую тарелку. Большой телевизор «на дачу, футбол гонять» он приволок аккурат к чемпионату — тысяч на сорок взял, не торгуясь. Тарелку прикрутил сам, любовно, в два захода. Скважину чинил нанятый мужик. За Верины деньги.
В половине пятого зазвонил телефон. Борис — уточнить, к скольки подъезжать. Олег ответил по громкой, не вставая с шезлонга: руки, мол, пультом заняты.
— Да подгребай к пяти, всё на мази, — лениво тянул он в динамик. — Вера наварила, накрыла, упахалась вся — ей же в радость. Бабе дай повод повозиться у плиты — она и довольна. Наше с тобой дело простое: мясо да тост сказать.
Динамик стоял в полуметре от Веры. Она в эту минуту резала зелень. Нож не дрогнул. Она положила его на доску, вытерла руки о фартук и подумала только одно: «В радость».
Ещё одна копейка легла в банку. Банка была полна до краёв.
Борис с Люсей приехали ровно в пять. Борис — большой, неторопливый — сел за стол и принялся методично выбирать из салата маслины, по одной, будто за тем и ехал сорок километров. Люся сунула Вере в руки пирог и сразу пошла на кухню помогать, хотя её туда никто не звал.
Сели. Олег — во главе, в белой парадной рубахе и в соломенной шляпе, которую доставал «для приёма гостей». Разлили. Олег поднялся с тостом — долгим, про мужскую дружбу, про то, что «мужик в доме — это стержень, без стержня дом сыплется».
А потом, уже под второй салат, его понесло.
— Нет, ты глянь, Борь. — Он повёл рукой над столом, как барин над имением. — Старается баба, не спорю. Да только всё не то выходит. Помидоры брёвнами, борщ — вода, веранду с утра пылесось. Вот раньше женщины хозяйство держали — с душой, с понятием. А нынешние? Губы накрасят, платье напялят — и уже хозяйка. Все вы, бабы, такие. Дай вам волю — без мужика с голоду пересидите.
Тишина повисла плотная.
Борис нашёл в своей тарелке что-то невероятно занятное и глаз не поднимал. Люся медленно опустила вилку и отодвинула её на край стола.
Вера не повысила голоса. Она даже усмехнулась — спокойно, почти ласково.
— Раньше, говоришь, умели, — сказала она. — А ты умеешь?
— Я-то? — Олег хохотнул и оглянулся на Бориса, ища поддержки. — Да я роту накормлю, было бы желание. А мясо — это вообще мужское дело, тут талант нужен, рука. Бабе шашлык не доверишь, пережгёт.
— Хорошо, — сказала Вера.
Она встала. Прошла на кухню. Вернулась с фартуком и с длинными шампурами — теми самыми, «профессиональными», которые Олег заказал себе сам, берёг и доставал гостям похвастаться. Положила всё это перед ним на стол.
— Хочешь как надо — делай сам. Мясо замариновано, мангал твой, талант, говоришь, при тебе. Угли я раздула. Дальше — ты.
Олег расцвёл. Принял за чистую победу.
— Ну наконец-то дошло, — он поднялся, повязал фартук, огладил усы. — Давно бы так. Смотри, Борь, как мужик работает. Вер, неси соль. И лук кольцами порежь. Салфетки где? Чего села — гости ж голодные.
Вера с места не двинулась. Опустилась обратно на стул, рядом с Люсей. Налила себе компота из кувшина.
— Сам, Олег. Ты же мастер.
У мангала Олег развернулся широко. Белая рубаха, шляпа набекрень, шампуры наперевес — картина для зрителей. А смотреть на себя он любил.
Минут через десять с мангала пошёл дым — густой и чёрный, совсем не тот. Олег суетился: переворачивал не вовремя, мясо то прижималось к самым углям, то задиралось кверху сырым боком. Огонь-то он развёл лихо, а вот что с этим огнём делать — не знал. Пламя выметнулось из углей и лизнуло нижний ряд.
Олег схватился голой рукой за раскалённую решётку — сдёрнуть. Рука отдёрнулась сама, от боли; шампур кувыркнулся в воздухе — и весь ряд чёрного, обугленного мяса соскользнул мимо блюда, в золу и в траву.
Олег стоял над мангалом с пустым шампуром в обожжённой руке. Белая парадная рубаха — в саже и жирных потёках. Шляпа сползла на затылок. Стержень молчал.
— Это… это ты подстроила, — выдавил он, оборачиваясь к столу. — Угли неправильно сложила. Специально. При людях меня опозорила.
— Угли те же, Олег, — ответила Вера ровно. — На которых ты двадцать лет собирался показать класс. Мясо то же. Руки только твои.
Борис тяжело поднялся.
— Ну, бывает, — сказал он, глядя в сторону забора. — Поехали, Люсь, темнеет уже.
Люся не спешила. Она подошла к Вере, тронула за плечо.
— Пирог тебе оставлю. А ты молодец, что хоть так решилась. Я бы давно. — И к машине пошла последней, на Олега не оглянувшись.
Олег ещё тлел. Уже когда фары гостей вильнули за калитку, он догнал Веру на веранде:
— Ну и куковай тут одна со своей дачей. Я, между прочим, забор красил! И тарелку вешал!
— Забор ты красил один раз, в позапрошлом году, — сказала Вера. — Тарелку вешал себе, не мне.
Она открыла комод, достала из папки один лист и положила на стол под лампу. Свидетельство о праве на наследство. Девичья фамилия, синяя печать, мамин участок.
— Дом мамин. Земля мамина. По наследству — значит, мои, и делить тут нечего. Ты двадцать лет руководил из шезлонга. Поруководил.
Олег постоял. Потом ушёл в дом — к своему телевизору. Включил футбол на полную. За громким звуком оно как-то спокойнее прятаться.
Через три недели соседка тётя Нина — та, что всё лето полет у общего забора и про всех всё знает, — окликнула Веру через штакетник:
— А Олег-то твой где? Не видать что-то.
Олег к тому времени съехал в городскую квартиру, к матери. По даче он скучал, но возвращаться к «бабе, которая мужа при гостях утопила» гордость не велела. Звонил Борису позвать на рыбалку — Борис всё был занят. Спутниковая тарелка так и осталась на стене дачи: снять её Олег то ли не успел, то ли не сумел. Футбол он теперь смотрел на материнской кухне, под её ворчание.
Люся, как потом передала та же тётя Нина, после той субботы три дня с мужем дома не разговаривала. О чём — не уточняла. Но пирог Вере с тех пор завозила ещё дважды, уже без всякого повода.
Вера за эти три недели починила калитку сама, вызвала мастера проверить скважину — заплатила, как всегда, со своей карты — и перетащила шезлонг из-под яблони в сарай, чтоб не маячил.
А в субботу достала из холодильника тот самый борщ. Налила себе. Полную тарелку.
Свекровь выставила условия, а я выставила ее с вещичками и мужа за компанию. Маменькин сынок раскрылся (1/2)