— Не нашей породы лишний рот! Своих девать некуда, а ты чужого приволокла!
Майя поставила чашку на блюдце. Тихо, без стука. Это было на летней веранде свекровьего дома под Серпуховом, и кричала Зинаида Макаровна — мать Толи, в синем велюровом костюме с золотой искрой, с брошью-стрекозой на груди, размером с детскую ладонь.
— Я что говорю-то, — свекровь обвела глазами стол, ища поддержки. — Двенадцать лет прожили — пусто. Ни внука, ни внучки. Врачи сказали — всё, отпелась баба. Так нет же, надо нам ребёночка с улицы взять, чужую кровь в род запустить!
Толя изучал что-то в телефоне. Очень внимательно. Палец возил по экрану туда-сюда, хотя лента, судя по застывшему лицу, никуда не двигалась.
— Это не с улицы, мама, — буркнул он, не поднимая глаз. — Это из дома малютки.
— А мне без разницы откуда! Не наш он. Породы не нашей. Вырастет — спасибо не скажет, ещё и обчистит вас на старости. Я-то знаю!
За столом сидела ещё золовка — Влада, сестра Толи. Она методично выбирала из салата кусочки крабовых палочек и складывала на край тарелки. Муж Влады, Геннадий, молчал и жевал солёный огурец. Один. Потом потянулся за вторым.
Майя смотрела на свекровь и считала. Считать она умела хорошо — двадцать лет в финансах, последние восемь — главным экономистом на том самом заводе металлоизделий, который Зинаида Макаровна с покойным мужем когда-то поднимали из руин в девяностые. Завод. Тот самый, что записан был на свёкра, а после его смерти три года назад завис в наследстве, как муха в киселе. Тётя Зоя, бухгалтер из заводской конторы, ещё тогда говорила Майе: «Темнил Семён Палыч с этим заводом, ох темнил». Майя пропустила мимо ушей. Зря.
Мальчика звали Сеня. Сенечка. Четыре года, тихий, с большими глазами. Они с Толей ездили к нему уже полгода, по выходным. Возили мандарины и машинки. Сеня встречал их у окна — становился на подоконник и махал обеими руками, как будто прощался навсегда, хотя они только приехали.
— Зинаида Макаровна, — сказала Майя ровно. — Документы уже поданы. Суд через две недели.
— Через две недели я тебе устрою! — свекровь хлопнула ладонью по столу так, что подпрыгнули вилки. — Толик! Ты слышишь, что эта удумала? Чужого спиногрыза в дом! А наследство? А завод, на который твой отец здоровье положил? Это всё — приёмышу достанется?! Не для того поднимали!
Вот оно. Завод.
Майя помнила, как полтора года назад в этом же доме, за этим же столом, свекровь причитала: «Не потяну я, доченьки-сыночки, не моё это — балансы, налоговые, проверки эти. Майечка, ты ж экономист, помоги по-родственному». И Майя помогла. По-родственному. Полтора года вытаскивала завод из долгов — без зарплаты, на голом «спасибо».
— Помогать — это мы все горазды звать, — сказала Майя в стол. — А как породу считать — так сразу чужие.
— Не дерзи матери! — взвилась Зинаида Макаровна. — Я тебя в семью пустила, бесплодную! Другая б давно выгнала, нового сына женила, нормального, с детьми! А я терпела! И вот она благодарность — со стороны выродка тащит!
Толя встал.
— Я покурю, — сказал он. И вышел во двор.
Хозяин дома, который двадцать лет твердил «я некурящий», теперь стоял у забора с пачкой, неизвестно откуда взявшейся.
Майя проводила его взглядом. Этот стол она помнила и другим. Год назад тут резали оливье на её сорок третий, и свекровь, разливая морс, говорила гостям: «Майечка у нас золото, без неё завод бы лёг». Золото. Пока считало в плюс. А как чашу весов перетянул чужой четырёхлетка — золото враз стало приёмышем со стороны.
Свекровь между тем не унималась. Развернулась к Владе, ища единомышленника.
— Вот ты, Владочка, скажи! У тебя свои, кровные. Ты-то понимаешь — чужого в род брать нельзя. Это ж как мину под дом заложить!
— Мам, ну хватит, — Влада не подняла глаз от тарелки.
— Что — хватит?! Я мать! Я вас на ноги поднимала, ночей не спала! А теперь сиди и смотри, как наше, потом-кровью нажитое, чужому отдают! Да я лучше завод спалю, чем приёмышу!
— Спалить — это вряд ли, — заметила Майя негромко.
— А ты молчи! — свекровь резко повернулась всем телом, велюр скрипнул. — Молчи, бездетная! Сама природой обделена, так чужими детьми дырку затыкаешь! Не выйдет! Я в опеку напишу! Я им расскажу, кто ты есть — бесплодная, нищая, без роду без племени! Тебе ребёнка не дадут!
— Бесплодная, — повторила Майя. Не громко. Просто повторила слово, будто пробуя его на вес.
И отложила вилку. Положила параллельно ножу, ровно, как кладут, когда заканчивают есть.
Свекровь осеклась на секунду. На одну. Потом снова набрала воздуху:
— А что — не так разве?!
— Так, — сказала Майя. — Всё так. Только в опеку вы не напишете.
— Это почему ещё?
— Потому что вам в опеке встречаться со мной невыгодно. Сейчас объясню.
Майя достала телефон. Не для того, чтобы прятаться, как муж. Открыла мессенджер — там, в семейном чате, неделю назад Толя писал сестре. Майя тогда случайно увидела экран, пока он спал. Скрин сделала. На всякий.
«Пусть сама с этим Сеней возится, если ей приспичило. Я в это влезать не буду. Мать права — нам своя кровь нужна, а не чужой».
Своя кровь. Свёкор тоже так любил говорить. А завод, между тем, при жизни оформил хитро. Майя знала — она же бухгалтерию вела.
— Зинаида Макаровна, — Майя положила телефон экраном вниз. — Вы про завод заговорили. Давайте про завод.
— А чего про него говорить?! Наш он, семейный! Твоего тут ничего нет!
— Моего — нет, — согласилась Майя. — А вот вашего, выходит, тоже.
Тишина повисла такая, что слышно было, как Геннадий хрустит третьим огурцом.
— Это как это? — свекровь подалась вперёд, брошь-стрекоза качнулась.
Майя открыла на телефоне документ. Развернула экраном к столу.
— Сорок процентов завода ваш муж ещё в две тысячи восемнадцатом подарил. По дарственной, у нотариуса. Не вам. И не Толе.
— Кому?! — голос свекрови сорвался на визг.
— Фонду при детском доме. Том самом. Где Сеня.
Влада перестала ковырять салат. Вилка застыла в воздухе.
— Свёкор туда деньги возил последние годы, — продолжала Майя тем же ровным голосом. — Я переводы в отчётности видела, целевые. Думала — благотворительность. А оказалось — доля. Сорок процентов. Оформлена на фонд. Я как наследство стала разбирать — наткнулась.
— Врёшь! — Зинаида Макаровна вцепилась в край стола. — Покажи! Это подделка!
— Нотариальная копия. Реестровый номер вот. Можете проверить. — Майя пролистнула. — Оформил тихо, ни вам не сказал, ни Толе. А оспаривать поздно — сроки давно вышли. Свёкор умел сделать так, чтоб потом не расхлебали.
— Не мог он! Без меня — не мог!
— Мог. И сделал. — Майя пролистнула дальше. — А ещё двадцать процентов завис в наследстве, которое вы три года оформить не можете, потому что половину бумаг потеряли. Я предлагала помочь — вы сказали, сама разберётесь. Вот и разбирайтесь.
— Толя! — заголосила свекровь в сторону двора. — Толя, иди сюда немедленно!
Толя не шёл. Толя у забора смотрел в телефон. Статус «в сети» у него горел исправно — а вот ноги к веранде не несли.
— Так вот, — Майя встала, одёрнула рубашку. — Если я усыновляю Сеню, я становлюсь его законным представителем. А за ним числится доля в заводе. И тогда любые крупные решения по предприятию идут через опеку и через меня. А я, как вы помните, главный экономист. Знаю там каждый болт и каждый счёт.
— Это… это грабёж! — свекровь обвела глазами стол и не нашла поддержки. — Это она нас грабит! Среди бела дня!
— Грабёж — это когда берут чужое, — сказала Майя. — А я беру мальчика. Завод за ним сам идёт. По бумаге вашего мужа.
Зинаида Макаровна опустилась на стул. Не дошла до двери, куда уже было рванула. Просто села, мимо. Брошь-стрекоза криво съехала набок.
— Ты… ты это специально, — прошептала она. — Подгадала.
— Нет, — сказала Майя. — Я просто люблю мальчика. А завод — это так. Приятное дополнение. Вы же сами говорили — родная кровь святое. Вот свёкор и решил, кому кровь родная.
Геннадий, муж золовки, вдруг отодвинул тарелку с огурцами. Посмотрел на жену. Тихо сказал:
— Влад. А мальца-то жалко. Может, ну её, эту долю.
Влада ничего не ответила. Но крабовые палочки обратно в салат складывать не стала. И к матери не придвинулась.
— Все против меня, — констатировала Зинаида Макаровна в пустоту. — Один сын остался. Толя! Толик хоть понимает!
В дверях наконец показался Толя. Постоял на пороге, оценивая, в какую сторону дует. Дуло не в его.
— Мам, — сказал он осторожно. — Может, правда… не лезть? Пускай.
— И ты?! — свекровь смотрела на него, как на чужого. — И ты, кровиночка моя?
Толя пожал плечами и сел обратно к телефону. Кровиночка выбрала сторону, где не дуло.
Через две недели был суд. Майя приехала одна — Толя сказал, что у него «по работе». По какой работе у формально числящегося на матушкином заводе сотрудника бывают дела в будний день, он уточнять не стал.
Суд усыновление утвердил. Сеня в тот день опять стоял на подоконнике в группе и махал обеими руками — только теперь Майя зашла, сняла его с подоконника и понесла к выходу, и больше становиться туда было незачем. Сеня всю дорогу до машины спрашивал, насовсем ли. Майя говорила — насовсем. Он переспросил четыре раза. На пятый поверил и уснул в кресле, не доехав до поворота.
Тётя Зоя, бухгалтер из заводской конторы, та, что двадцать лет с Зинаидой Макаровной в одном кабинете чаи гоняла, потом рассказывала разное.
Свекровь приехала на завод качать права — а её на проходной развернули: без неё уже всё решили. Постояла, поскандалила с охраной, уехала. Через неделю, говорят, слегла с давлением, лежала у Влады, и Влада, по словам тёти Зои, ухаживала молча и без охоты. Двадцать процентов наследства свекровь так и не оформила — теперь уже спешно искала юриста, да только без потерянных бумаг юрист разводил руками.
Толя оттуда тоже ушёл — числился-то он формально, по матушкиной протекции, а новое собрание протекцию не продлило. Звонил Майе раза три, голос делал виноватый, говорил «давай по-человечески, мы же семья». Майя слушала гудки после своего «нет» и думала, что по-человечески — это полгода назад надо было. Когда в чате писал про чужую кровь.
Влада с Геннадием на той же неделе привезли Сене плюшевого медведя, выше самого Сени. Оставили в прихожей, постояли неловко, уехали. Геннадий на прощание только и сказал: «Ты это, звони, если чего по железу надо. Я ж токарь по разряду». Через месяц, к слову, он на заводе и стал работать — Майя взяла, мастером в цех. Хороший оказался токарь, тихий. Огурцы только свои носил.
Сеня медведя в кровать с собой утащил в первый же вечер.
Майя дождалась, пока он уснёт, обняв медведя за шею. Достала из сумки папку — дарственная, нотариальная копия, протокол собрания. Проверила, все ли листы на месте. Сложила обратно. Папку убрала на верхнюю полку шкафа, куда Сене было не достать, и защёлкнула застёжку.
Мама сама выбрала мужа для дочери