— Оль, ну ты чего на пороге встала, проходи уже, не май месяц.
Вика говорила это, не оборачиваясь, — стояла спиной, мешала что-то в кастрюле. На плите булькало, на столе лежал надкусанный пряник, в углу прихожей — детский самокат с облезшей наклейкой. Ольга так и стояла с дорожной сумкой в руках. Сумка была одна, средняя, не баул переселенца — на две недели, как договаривались. Пока подыщется однушка.
— Я звонила тебе утром. Три раза.
— Я в душе была. Потом Артёмку в школу вела. Потом клиентка пришла на дом, я её до сих пор не отпустила, вон сидит, сохнет. Оль, ну что ты как не родная.
Из ванной донёсся женский кашель.
Ольга поставила сумку у вешалки. Сняла куртку — крючки были заняты, повесила на ручку двери. Прошла в кухню. Пять шагов. Двушка у Вики была семьдесят два метра, она это знала наизусть — сама год назад вписывала эти метры в платёжку у нотариуса.
— Я тебе про сегодня же говорила. Что приеду с вещами. На две недели, пока с однушкой решится.
Вика наконец повернулась. Лицо у неё было свежее, загорелое, с лета не сошло — хотя на дворе октябрь. Брови подняла удивлённо, как будто Ольга сейчас сказала что-то не по-русски.
— Оль. Я думала, ты так, в гости.
— В гости, — повторила Ольга. — С сумкой.
— Ну сумка же небольшая.
В коридоре хлопнуло — из своей комнаты выскочил Артём, восемь лет, в одном носке. Увидел тётю, обрадовался, кинулся обниматься. От него пахло яблоком и пластилином. Ольга наклонилась, прижала его к себе на секунду дольше, чем собиралась.
— Тёть Оль, а ты надолго?
— На сколько мама скажет.
Артём посмотрел на маму. Мама смотрела в кастрюлю.
Из ванной вышла клиентка — женщина лет пятидесяти, в полотенце на голове, в Викином халате. Виновато улыбнулась, прошмыгнула в зал, к зеркалу. Из зала тут же заработал фен.
Вика подождала, пока загудит, и заговорила тише.
— Оль, я тебя умоляю. Ты же видишь, у меня тут что творится. Дети, клиентки на дому, я с шести утра на ногах. Куда я тебя сейчас положу.
— В зал. На диван. Как в прошлом году, когда вы у меня жили после суда — три недели жили, Вик. Три. С двумя детьми и собакой.
— Так у меня тогда квартиру забирали!
— А у меня сейчас её нет.
Вика отложила половник. Села на табурет, подпёрла щёку.
— Оль, ну а я-то при чём. Это ты так решила.
Ольга стояла у косяка. На уровне глаз — детский рисунок, прикреплённый магнитом «Сочи 2024». На рисунке — три фигурки, мама, Артём, Соня. Тётя на рисунке не помещалась.
— Что значит «я при чём».
— Ну, Оль. — Вика говорила медленно, как с непонятливой. — Я тебя продавать долю не просила. Это твоё решение было. Я тебе сразу сказала: возьми кредит, я тебе помогу с платежами. Ты сама не захотела. Сама всё провернула. А теперь я виновата, что ты на улице?
Ольга молчала.
Год назад была другая Вика. На полу, в зале этой самой квартиры, на коленях у Ольгиных ног. На следующее утро квартиру с детьми выставляли на торги. Вика рыдала так, что Соня, пятилетняя, испугалась и забилась под стол. «Олечка. Олюша. Ты мне теперь вместо мамы. Я тебе всё верну, всё, до копейки, с первой же зарплаты».
Ольга тогда продала свою половину родительской двушки. Свою. Доставшуюся от матери. Единственное, что у неё было.
Долю выкупила сама Вика — формально, на бумаге, через те же деньги, которые Ольга ей и дала. Вторым сособственником была Вика, наследницы первой очереди, пополам. Получилось красиво на бумаге и страшно по сути: Ольга подписала отказ от своей половины родительского дома, а деньги те же ушли Викиному банку.
Три миллиона восемьсот. До копейки.
— Вик.
— А?
— Я тебе на ипотеку отдала три восемьсот. Я тебе все выписки показывала. Это не «я сама решила». Это ты при мне Соню за руку держала и говорила, что иначе на улицу.
Вика вздохнула. Так вздыхают на работе, когда клиентка просит за две тысячи покраску в четыре цвета.
— Оль, ну я плакала, да. Я мать. Я бы на коленях ползала, лишь бы детей не выкинули. Но ты-то взрослая женщина. Тридцать восемь лет. У тебя голова на плечах. Ты могла кредит взять, ты в банке работаешь.
— Я в строительной компании работаю. Бухгалтером.
— Ну тем более.
В зале выключился фен. Клиентка вышла, уже одетая, причёсанная, расплатилась наличными у двери, попрощалась. Громко щёлкнул замок.
Стало слышно холодильник.
Ольга села напротив сестры. Положила руки на стол — стол был липкий, у локтя пятно от варенья.
— Вик. Давай сначала. Я не прошу денег. Я не прошу долг прощать. Я прошу две недели на диване. Я плачу за продукты, я плачу за свет, я с детьми сижу, если надо. Две недели. Однушку уже смотрю, в среду показ.
— Оль, ну тесно.
— Семьдесят два метра. Две комнаты, зал, кухня девять. У меня были двадцать восемь, и вы у меня жили вчетвером.
— Оль, ну то ты, а это я.
Это «то ты, а это я» Вика произнесла будничным голосом. Так говорят «передай соль».
Ольга посмотрела на сестру внимательно. Вика была загорелая — ровно, не пятнами, не с балкона. Под футболкой блеснула цепочка, тонкая, с круглым кулоном — нового вида, Ольга такой не помнила. У окна на подоконнике стоял пакет из косметического магазина, не из «Магнита», другой, в розовой полоске.
Месяц назад Ольга листала ленту в соцсети и увидела Вику. Турция, отель, бассейн в форме фасолины, Соня в надувном круге-фламинго. Подпись: «наконец вырвались, девочки, всем рекомендую, цены огонь». Ольга тогда промотала дальше. Подумала — может, подруга оплатила, может, рассрочка. Через неделю на той же странице — фото у новой машины. Не новой-новой, б/у, но свежее Викиной прежней «десятки» на десять лет.
— Вик. А Турция чья была.
Вика моргнула. Один раз.
— В смысле.
— В прямом. Тебе подруга оплатила?
— Оль, при чём тут это сейчас вообще.
— При том, что я весь этот год снимаю комнату в Эльмаше за восемнадцать тысяч, потому что у меня после твоей ипотеки осталось двести с чем-то на чёрный день, а ты ездишь в Турцию и меняешь машину.
Вика встала. Медленно. Отёрла руки о фартук, хотя руки были сухие.
— Оль. Ты сейчас вот эти счёты считать пришла? С сумкой?
— Я пришла переночевать.
— А ведёшь себя как налоговая.
В дверях комнаты появилась Соня. Шесть лет, в пижаме с зайцами, хотя был пятый час. Посмотрела на маму, на тётю, на сумку у вешалки. Постояла. Ушла обратно.
Ольга проводила её глазами.
— Вика. Я тебя по-человечески прошу. Две недели.
— А я по-человечески говорю — нет.
— Дети же.
— Вот именно. Дети. Артёмка во вторую смену, уроки до девяти. Соня по ночам встаёт. Я их еле уложу, а тут ещё ты с восьми утра кофе варишь, кран открываешь. Им и так непросто. Мы только-только в себя пришли. Я не могу сейчас вот это всё опять подымать.
— А куда мне.
— Оль, ты взрослая. Ты сама.
— Я сама — это что значит. На вокзал?
— Ну ты драматизируешь. У тебя ж работа, зарплата. Снимешь койку на пару ночей, гостиниц полно. Я в этом году в одной за полторы тыщи за ночь, чистая, на Уралмаше. Я тебе скину адрес.
Ольга смотрела на сестру и понимала простую вещь, которую почему-то весь этот год не хотела понимать. Вика не забыла ни про три восемьсот, ни про коленки, ни про «вместо мамы». Вика всё помнила. Просто это было — там, в прошлом году. А деньги — здесь, на её счёте, на её машине, на её Турции. И отдавать она их не собирается.
Никогда.
Ольга встала. Колени щёлкнули.
Достала из сумочки сложенный вчетверо лист. Принесла специально. Принесла на всякий случай. Расписка. От прошлого октября. Написана Викиной рукой, синей ручкой, с двумя ошибками в слове «обязуюсь». «Я, Прохорова Виктория Сергеевна, обязуюсь вернуть Прохоровой Ольге Сергеевне денежные средства в размере 3 800 000 рублей в срок до…». Срок Вика тогда не вписала. Сказала — поставим, как смогу.
Положила лист на липкий стол.
— Тогда верни. Хотя бы часть. Двести тысяч. Мне на залог за однушку.
Вика посмотрела на бумагу. Не взяла в руки. Посмотрела на Ольгу.
— Оль.
— Что.
— Ты что, в суд пойдёшь? На родную сестру?
— Я тебя про суд не спрашивала. Я спросила про двести тысяч.
— У меня нет двухсот тысяч.
— А машина?
— Машина в кредит.
— А Турция?
— Турция была в августе. Сейчас октябрь.
Вика рассмеялась. Коротко, недобро.
— Оль. Ну ты пойми. Я мать-одиночка. У меня двое. Мне сейчас отдать тебе двести тысяч — это у Сони с зубами не закрыть. У Артёмки секция. Зима впереди, шапки, сапоги. Я не могу. Я физически не могу. Ты — одна. Тебе проще. У тебя только ты.
«У тебя только ты». Ольга повторила это про себя.
— Вик. У меня детей нет, потому что я твою ипотеку гасила, а не на ЭКО копила, как собиралась. Мне тридцать восемь.
Вика отвела глаза.
— Ну вот видишь. Кто ж тебе виноват.
Ольга взяла лист со стола. Сложила обратно вчетверо. Убрала в сумочку. Расписка оказалась бесполезной — предъявлять её было некому. Сестра стояла напротив, смотрела чистыми глазами и не понимала, в чём её обвиняют.
— Я поняла, — сказала Ольга.
— Ну вот и хорошо. Ты не злись. Устроишься — приходи в гости. Дети по тебе скучают.
Ольга прошла в прихожую. Надела куртку с ручки двери. Взяла сумку.
В дверь комнаты опять выглянула Соня. На этот раз с зайцем под мышкой.
— Тёть Оль, ты куда?
Ольга присела. Поправила Соне воротник пижамы — топорщился.
— В однушку, заинька. У тёти Оли скоро будет своя.
— А когда придёшь?
— Скоро.
Соня кивнула. Артём из своей комнаты не вышел — слышно было, как он играет в телефон.
Вика стояла в проёме кухни, скрестив руки на груди, и ждала, когда сестра уйдёт. Не вышла проводить до лифта. Не предложила вызвать такси. Не сказала «прости». Сказала только:
— Дверь захлопни, защёлкивается.
Ольга захлопнула.
В лифте было зеркало во всю стену. Ольга посмотрела на себя — куртка, сумка, под глазами серо. Лифт ехал восемь этажей вниз, и за эти восемь этажей она поняла, что плакать не будет.
На улице моросило. Она вызвала такси до Эльмаша, до комнаты, за которую заплатила вперёд до тридцатого.
Однушку Ольга сняла через неделю. На Сортировке, не на Эльмаше — там дешевле на четыре тысячи. Тридцать восемь метров, шестой этаж без лифта, кухня — пять, окно во двор. Залог отдала из заначки и из квартальной премии — шестьдесят тысяч, вовремя.
С работы её не уволили. Главбух, Алла Петровна, женщина без сантиментов, узнав историю мельком в курилке, только хмыкнула: «Прохорова, ты дура. Но бухгалтер хороший, не уходи». Ольга не ушла.
К Вике она больше не ездила. Вика звонила два раза — на Новый год и в марте, на восьмое. Поздравила быстро, бодро, как поздравляют тётку из райцентра. Про деньги ни одна, ни другая не сказали. Артём поступил в кадетский класс, Соня пошла в первый — это Ольга узнала от тёти Гали, маминой сестры из Берёзовского, которая раз в месяц звонила справиться и попутно докладывала новости.
В мае Ольга поменяла работу — позвали в торговую компанию, прибавили двадцать тысяч. К июню докупила в однушку второй стул на кухню — до этого был один, ей хватало. Второй — на случай, если кто зайдёт.
Ольга достала из сумочки расписку, положила в папку «прочее», папку — в верхний ящик стола. Задвинула ящик до упора.
Я устала бороться за второе место в жизни собственного мужа! — выкрикнула я, когда он в очередной раз выбрал маму вместо жены