— Что?! — Анна Петровна даже задохнулась от такого заявления. — Вася на тебя?
Да мой Вася меня одну любил до последнего вздоха, а твои фантазии — это от скуки все.
Ты всегда любила, чтобы вокруг тебя все плясали. А теперь рассада не взошла — и мир рухнул?
— Ты чем их поливала, Анька? Признавайся, не греши на ста.рости лет! — Мария Семеновна стояла у забора, вцепившись узловатыми пальцами в штакетник. — Таких помидоров в середине марта не бывает.
Они у тебя как на дрожжах, лопухи целые, стебель в палец толщиной. Синие аж!
Химию лила? Признавайся, небось, накупила в городе порошков заморских?
— Да как у тебя яз.ык повернулся, Маша? — Анна Петровна медленно разогнулась, прижимая ладонь к пояснице. — Пятьдесят лет в землю вместе смотрим, и ты такое говоришь?
Какая химия? Ты же знаешь, я против этой га..дости всегда была. Водичка отстоявшаяся, яичная скорлупа да капля йода — вот и весь мой секрет.
А ты бы за своими лучше смотрела, чем в чужие окна заглядывать.
— Заглядывать? Да они у тебя на подоконнике как лес густой стоят, мимо пройти невозможно, чтобы в глаза не бросились! — Мария Семеновна поджала губы. — А у меня что? Земля серая, ростки кривые, как будто их кто проклял.
Мы же семена из одного пакетика брали, в один день сажали! Я даже на лунный календарь твой смотрела, все до минуты выверяла.
А теперь ты мне будешь про яичную скорлупу рассказывать?
— Может, ты землю не ту взяла? — Анна Петровна попыталась смягчить тон, видя, как дрожат руки подруги. — Я же говорила: из-под березы надо брать, просеивать…
— Брала я из-под березы! — выкрикнула Мария Семеновна, и голос ее сорвался на высокий, почти детский фальцет. — И просеивала через сито мелкое, все как ты учила.
Только вот у тебя «Бычье сердце» уже в горшки не помещается, а у меня три былинки несчастные загнулись к утру.
Ты мне, Анна, не ту землю подсунула. Специально, поди, ящик перепутала, когда мы в сарае возились?
— Я — перепутала? — Анна Петровна застыла, не донеся лейку до грядки. — Ты что же это, Маша, в воровстве меня обвиняешь? В подлости? После всего, что между нами было?
Мы детей вместе поднимали, мужей хоронили рядом, а ты из-за трех кустов рассады на меня такое вешаешь?
— А я теперь ничему не удивлюсь, — Мария Семеновна демонстративно отвернулась, глядя на пустую дорогу. — Ты всегда такая была — тихая, правильная, а сама под локоть подтолкнуть горазда.
Я ведь всю жизнь чувствовала, что ты мне завидуешь. И дому моему, и тому, что мой Коля тогда на лесопилке бригадиром стал, а твой Вася все в простых рабочих ходил.
— Вася мой человеком был! — Анна Петровна бросила лейку, и та с глухим стуком покатилась по утоптанной дорожке. — И бригадиром твоему Коле стать помог, если на то пошло, когда тот на инвентаризации попался.
Вася тогда перед директором за него слово замолвил, а Коля твой даже «спасибо» не сказал.
Вот ты про зависть заговорила… А я ведь молчала пятьдесят лет. Молчала, когда ты мое платье крепдешиновое на свадьбу к сестре выпросила!
— Какое платье? — Мария Семеновна обернулась, ее глаза недобро сверкнули. — Ты что, старое барахло вспоминать вздумала?
— Голубое с белыми цветами! — Анна Петровна подошла вплотную к забору. — Ты его вернула с пятном на самом видном месте, на груди. Сказала, мол, вишней капнула.
А я видела — это вино было. И пятно то так и не отошло, платье я потом только под кофту надевала.
Ты думаешь, мне не больно было? Я на него полгода копила, во всем себе отказывала, чтобы на праздник человеком выйти!
— Ой, подумаешь, платье! — Мария Семеновна всплеснула руками. — Да я тебе за него потом отрезов сколько отдала, когда из города привозила? И за пятно то извинялась сто раз.
Ты, оказывается, злопамятная какая, Анна. Пятьдесят лет камень за пазухой носила и только сейчас выплюнула? Из-за помидоров?
— Да не в помидорах дело, Маша! — голос Анны Петровны задрожал. — А в том, что ты во мне врага увидела. Химию какую-то придумала.
Если у тебя руки не к тому месту приставлены в этом году, так я-то при чем? Сама ведь небось окна открывала, заморозила ростки, а теперь я виновата.
— Мои руки к нужному месту приставлены! — Мария Семеновна перешла на крик. — А вот муж твой, Вася покойный, на меня на новогоднем празднике в клубе в шестьдесят восьмом году как-то странно смотрел.
Я тогда промолчала, чтобы семью твою не разрушать, а он все кружил вокруг меня, когда ты на кухне с подносами возилась. Двусмысленно он смотрел, Анна! Очень двусмысленно!
— Что?! — Анна Петровна даже задохнулась от такого заявления. — Вася на тебя?
Да он на тебя как на ко.зу соседскую смотрел, прости господи! Ты себе возомнила Бог знает что.
Да мой Вася меня одну любил до последнего вздоха, а твои фантазии — это от скуки все. Ты всегда любила, чтобы вокруг тебя все плясали. А теперь рассада не взошла — и мир рухнул?
— Ко.зу соседскую? — Мария Семеновна побагровела. — Значит, так ты обо мне думаешь? Столько лет за одним столом сидели, варенье из одной миски ели, и я — ко.за?
Ну, спасибо тебе, подруженька. Теперь-то я вижу твою истинную натуру. А рассада твоя… чтоб она у тебя вся повяла от этой твоей «яичной скорлупы»!
Попомни мое слово, не будет у тебя урожая в этом году. Земля — она ведь не терпит, когда на ней такие люди работают.
— Ты мне не проклинай тут! — Анна Петровна замахнулась рукой. — Ты на свою землю смотри, там уже и бурьян полез, небось, за злобой-то своей и не видишь ничего.
Ты ведь всегда была такая — если у тебя корова сд..охла, так надо, чтобы и у соседки не доилась.
Я все это видела, Маша, да жалела тебя. Думала — одинокая ты, неприкаянная после Коли осталась. А ты, оказывается, внутри вся желчью заросла.
— Я одинокая? — Мария Семеновна горько усмехнулась. — Да ко мне дети каждые выходные ездят, внуки звонят!
А твои? Приедут раз в полгода, заберут сумки с продуктами и поминай как звали. Ты для них — огород на ножках, Анна. Больше ничего.
И дом твой стоит неприкаянный, забор вон покосился, а ты все помидорами своими хвалишься.
— Забор мой стоит, сколько надо простоит! — Анна Петровна почувствовала, как слезы обжигают глаза. — А дети мои работают, делом заняты, не то что твои бездельники, которые только и знают, что у матери пенсию тянуть.
Я ведь видела, как твой Игорь в прошлом месяце у тебя деньги на запчасти просил, а ты потом на хлебе и молоке неделю сидела.
Думаешь, я не знала? Видела, как ты пустые бутылки за сарай прятала, чтобы я не подумала, что вам на жизнь не хватает.
— Ах ты… Шпионка! — Мария Семеновна задыхалась от ярости. — Подсматриваешь? Выглядываешь? В сумки мои заглядываешь?
Ну и катись ты со своими помидорами, со своей правильностью и со своим Васей! Чтобы духу твоего у моего забора не было!
— Да я и сама не подойду! — выкрикнула Анна Петровна, хватая злополучную лейку. — Живи со своими чахлыми ростками, раз ты такая гордая.
Больше я тебе ни семечка не дам, ни совета, ни соли в долг. И калитку нашу… калитку я сегодня же на засов закрою! Навсегда!
— Закрывай! — Мария Семеновна топнула ногой. — И замок повесь! И колючую проволоку натяни, чтобы твоя химия на мой участок не летела!
Она резко развернулась и, прихрамывая сильнее обычного, пошла к своему крыльцу. Тяжелая дубовая дверь захлопнулась с таким грохотом, что с крыши вспорхнула стайка воробьев.
Анна Петровна осталась стоять у забора, глядя на свои пышные, изумрудные саженцы, которые теперь казались ей какими-то чужими и даже пугающими.
— Ну что ты, Анечка, все в окно глядишь? — спросила ее через неделю дочка, приехавшая на выходные. — Марии Семеновны не видно? Поссорились, что ли?
— Нет у меня больше такой знакомой, — сухо ответила Анна Петровна, не отрывая взгляда от соседского двора, где Мария Семеновна старательно полола пустую грядку, делая вид, что полностью поглощена процессом. — И не спрашивай про нее больше.
— Да как так-то? Вы же пятьдесят лет не разлей вода. Что случилось? Опять про политику спорили?
— Про жизнь, Люда, про жизнь, — Анна Петровна тяжело вздохнула. — Знаешь, иногда бывает, что человек копит в себе что-то годами, а потом одна искра — и все пеплом.
Оказывается, я ей всю жизнь жизнь портила. И платье ее когда-то испортила, и муж мой на нее не так смотрел… Бред какой-то. А началось все с рассады. Позавидовала она моим помидорам, представляешь?
— Помидорам? — Людмила рассмеялась. — Мам, вы серьезно? Из-за кустов поругались? Да я тебе из города любой рассады привезу, хоть ананасов!
— Не в рассаде дело, дочка. А в том, что в сердце у человека. Я ведь к ней с открытой душой всегда. А она…
Она мне проклятия на урожай слала. Как мне после этого ей в глаза смотреть? Как чай вместе пить, зная, что она про моего Васю такое наплела?
На соседнем участке Мария Семеновна тоже не находила себе места. Ее сын, приехавший забрать картошку, только качал головой.
— Мам, ну чего ты как неродная с тетей Аней? Она вон калитку на цепь закрыла. Вы чего, девчонки, совсем с ума на ста.рости лет сошли?
— Не называй ее тетей Аней! — отрезала Мария Семеновна. — Она мне больше никто. Гордячка она, Игорь. Сидит там на своих мешках с нитратами, а на людей как на пыль смотрит.
Ты думаешь, почему у меня в этом году ничего не растет? Она сглазила, я точно знаю.
Она еще в молодости такая была — все под себя гребла. И Колю моего недолюбливала, вечно косилась, когда он со смены шел.
— Мам, ну при чем тут папа? Его уже пятнадцать лет как нет. Вы чего старое ворошите? Помиритесь сейчас же, а то я к тебе ездить перестану.
— Не помиримся, — твердо сказала Мария Семеновна, хотя в глубине души ей было невыносимо горько. — Есть вещи, которые не прощаются. Она меня «ко..зой» назвала. Представляешь? Пятьдесят лет дружбы — и «ко..за».
Весна шла своим чередом. Солнце становилось все теплее, зацвели яблони, наполняя поселок сладким, дурманящим ароматом.
Обычно в это время соседки вместе обрезали ветки, делились советами по побелке стволов и смеялись над тем, как быстро летит время.
Теперь же между их участками выросла невидимая, но абсолютно непроницаемая стена.
Анна Петровна высадила свои помидоры в теплицу. Они прижились мгновенно, превратившись в мощные кусты с обильным цветением.
Но радости от этого не было. Каждый раз, выходя на огород, она непроизвольно оглядывалась на соседскую калитку, ожидая услышать привычное:
«Анька, иди чаевничать, я пирогов затеяла!»
Мария Семеновна, напротив, все же купила на рынке готовую рассаду. Но та была какой-то вялой, листья быстро пожелтели, и несколько кустов погибли в первую же неделю.
Глядя на свои неудачи, она лишь сильнее укреплялась в мысли, что во всем виновата «злая» соседка.
– А ты сам, где был? Ты почему не воспитывал сына