— Мне Елена Павловна переводит. Седьмого, как часы. В этом месяце вон шестого даже.
Тамара это сказала с подносом в руках. Не зло, не в укор. Её спросили — она ответила. Чай несла.
За столом стало тихо.
Я держала вилку. На вилке — винегрет. Рядом салфетка, сложенная вдвое, я её зачем-то поправила. Посмотрела на Диму. Дима смотрел в тарелку.
Напротив — Нина, сестра Аллы Михайловны. Это она через стол у Тамары и спросила: «Тамар, а как там у нас с Димой-то, вовремя платит, не задерживает?» Вот так, впрямую, через весь стол. Моргнула один раз, второй. Повернулась к свекрови.
Свекровь сидела во главе стола, в синей блузке, с брошкой. Семьдесят шесть. Сказала:
— Тамар, ну ты выпила, чего городишь.
— Я не пила, — сказала Тамара. — Я вам чай несу.
И поставила поднос.
Я доела винегрет. Медленно. Свёкла мягкая, лук мелкий — как всегда у Аллы Михайловны, так её учили. Роза Яковлевна, бывшая её коллега, взяла хлеб. Светлана Петровна поправила очки. Тётя Лида с пятого этажа закашлялась в кулак.
Артём слева от меня. Двадцать шесть, приехал с поезда. Смотрел не на бабушку. На меня.
Я положила вилку. Взяла чашку. Чай был горячий, обжёг губу.
Началось это в марте прошлого года. У Аллы Михайловны — инсульт. Одно слово. Больше не буду.
Сидели с Димой у нас на кухне, в Мытищах. Чайник свистел, он его не снимал, и я сама встала, сняла.
— Лен, — сказал Дима. — Я сейчас не тяну. Ты знаешь. Из стройнадзора ушёл, подработки пока так…
— Знаю.
— Сиделка — пятьдесят пять. Памперсы. Лекарства. Продукты. Это тысяч восемьдесят пять выйдет. А то и девяносто.
— Я посчитала.
— Я к осени выровняюсь. Ты только…
— Дим, не парься. Пока я.
Вот и весь разговор. Он налил чай. Я в окно посмотрела — там дворник сметал снег с капота жигулей. Снег мокрый, тяжёлый, лез обратно.
Я тогда не обиделась. У меня сто сорок плюс премии. Начальник смены на сортировке, Мытищи-Сортировочная, стаж двадцать три года. Мне эти деньги не тяжело было отдавать. Мне потом стало тяжело. Не из-за денег.
Седьмого каждого месяца — перевод на карту Тамаре. Пятьдесят пять. Чек себе. Потом в аптеку на Исаева — памперсы, две упаковки по 2600, иногда по 2750, если «Тена». Глицин, эналаприл, ещё что-то по списку, Тамара писала от руки на обрывке. Я этот обрывок складывала вчетверо и в кошелёк, в отделение для мелочи. Потом выбрасывала. Следующий раз — новый.
Раз в две недели — в Королёв. Если будни — после смены. Если выходной — с утра.
Свекровь встречала в халате, с палочкой.
— Леночка, ну зачем ты, Тамара бы сама сходила.
— Я уже взяла, Алла Михайловна.
— Ты как с работы?
— С работы.
И всё. Я на кухню, разбирать пакеты. Тамара ставит чайник. Свекровь в комнате, у неё там телевизор и телефон, и телефон — это отдельное.
Я никогда не показывала Диме чеки. Он не спрашивал. Знал, наверное, порядок — но точно нет. Я не хотела, чтоб он точно знал. Мне казалось — ему так легче. Сейчас-то понимаю: это я себе говорила, что ему легче. Ну и пусть бы.
И вот тут оно и началось. Не сразу. Исподволь.
Стою на кухне, раскладываю памперсы в шкаф. Из комнаты:
— Ниночка, ну что ты, Димочка мой — золотой. Он за мамочку всё. Он меня не бросил.
Пауза. Нина там что-то отвечает.
— Да, да, сам. Он же у меня один такой, ты же знаешь.
Я молчу. Закрываю дверцу. Пальцы от пакета холодные.
В первый раз подумала — ну, может, ей стыдно сказать, что платит сноха. Ей семьдесят шесть. Завуч бывшая. Ей важно, чтоб сын был отличник. Подумала — и отпустила. Сразу же. Чего там.
Во второй раз подумала — ну ладно.
В третий раз уже просто стелила диван Тамаре в маленькой комнате и не слушала. Подушку взбила, простыню натянула. Там у неё на тумбочке — крем для рук, дешёвый, жирный, и фотография внучки в рамке. Я эту рамку каждый раз протирала, не знаю зачем.
В сентябре у меня умерла мама.
Галина Егоровна. Паллиатив в Орехово-Зуево. Я ездила каждые выходные. В электричку — термос и бутерброды. Мама уже плохо говорила, но руку мою узнавала. Последние две недели — не говорила совсем.
Дима приехал на похороны. На девятый день был со мной на могиле. Дальше — нет. У него у самого мать после инсульта, ему тяжело. Я не в претензии. Я правда не в претензии, я это не для вида говорю.
Поминки делала одна. У нас на кухне. Пришла сестра двоюродная с мужем, подруга Таня с работы, тётя Вера по подъезду. Варила картошку, резала селёдку. Оксана, дочь, прилетела из Краснодара на два дня, помогла. Артём не смог, у него был зачёт.
Свекровь позвонила один раз.
— Леночка, держись.
— Спасибо, Алла Михайловна.
— Ты уж прости, я сама не в силах приехать.
— Я понимаю.
Всё.
Больше про маму она не спрашивала. Ни разу. Ни на девятый, ни на сорок, ни зимой, ни весной. Я не обижалась. Я просто запомнила. Запомнилось само, без меня.
В ноябре я к ней в Королёв, как обычно. С пакетами. Свекровь в кресле, смотрит передачу про сад. Я поздоровалась, на кухню. Из комнаты:
— Светочка, Димочка мой так устал, мотается туда-сюда, но держится. Он у меня один такой.
Я у холодильника. В руках пачка творога. Холодная. Я стояла и считала до десяти. Досчитала, положила творог, дверцу закрыла. Лоб холодный, как та пачка. Потом отпустило. Ну, как отпустило. Дошла до кухонного стула, села.
К 8 Марта Алла Михайловна прислала мне открытку. Через Диму. Обычная, с мимозой. Внутри её почерком, неровно, рука после инсульта не слушается:
«Леночка, спасибо, что ты рядом с моим Димочкой, он без тебя пропал бы».
Я прочитала. Положила в ящик стола, под счета. Не порвала. Не показала. Дима спросил:
— Что мама написала?
— Хорошо написала.
Я не разозлилась. Я её пожалела. Она всё понимает. Она просто не может вслух — кто платит. Ей нужно, чтоб платил Димочка. Ну пусть. Подумала — пусть. Потом подумала — нет, не пусть. Потом опять — ну пусть, чего там, ей семьдесят шесть. Так и ходила с этим туда-сюда.
Оксана в феврале приехала на выходные. Сидели на кухне, чай. Она знает всё — я ей ещё в прошлом мае рассказала, когда выговориться надо было. Она тогда сказала:
— Мам, а зачем ты это тащишь?
— Так надо, Ксюш.
— Кому надо.
— Диме тяжело. Он переживает.
— Ну а тебе, мам.
Я тогда не ответила. А в феврале она снова — как там бабушка Алла, как Тамара, кто платит. Я сказала: я, как и было. Оксана головой покачала.
— Мам. Ну когда-нибудь это всё равно вылезет.
— Пусть вылезет. Я устала прятать.
Сказала и сама удивилась. Просто вылетело. Оксана посмотрела на меня внимательно и ничего не добавила. А я потом про это забыла. Вспомнила уже за столом у свекрови, когда Тамара с подносом.
А потом этот день рождения.
Двадцать третье марта. Суббота. К часу приехали. Я привезла торт из «Северного», Дима — цветы, семь штук, жёлтые. Артём к двум, с поезда. Худой, в отца. В Питере айтишка, снимает однушку на Ваське.
Стол накрыли в большой комнате. Салаты, винегрет, селёдка под шубой, холодец. Тамара бегала из кухни с тарелками. Свекровь во главе. Нина с Валерой напротив. Светлана с Розой — рядышком. Тётя Лида — с краю.
Выпили за здоровье. За долгие годы. За внуков. Нина сказала тост. Длинный. Про то, что Алла всю жизнь работала, Димочку одна поднимала, Димочка теперь ей опора. Я слушала и смотрела на Диму. Он улыбался, неловко, как будто ему узко в воротнике.
Потом Нина повернулась к Тамаре. И спросила.
И Тамара ответила.
И за столом стало тихо.
Я доела винегрет. Взяла чай.
Секунд десять никто ничего. Потом Светлана Петровна громко, слишком громко:
— А холодец какой! Алла, это ты варила?
— Это Тамара, — сказала свекровь. — Я её научила.
— Молодец, Тамара!
Разговор пошёл. Про холодец, про желатин, про то, что раньше из ног варили. Я сидела. Артём под столом ногой задел мою ногу. Я на него посмотрела. Он чуть кивнул. Как будто он тут старший.
Нина больше ничего не спрашивала. Нина теперь поняла.
Дима молчал весь остаток вечера. Ел. Подливал себе компот. Один раз вышел на балкон покурить — хотя он не курит уже шесть лет.
Уехали в начале восьмого. Попрощались, обняли свекровь. Она мне сказала:
— Леночка, ты заходи.
— Зайду, Алла Михайловна.
Артёма Дима повёз на Ленинградский. Я с ними.
В машине Артём сзади. Сначала молчали. За окном Ярославка, фонари, мокрый асфальт, апрель уже где-то рядом.
— Мам.
— Что, Тём.
— Ты нормально?
— Нормально.
— Бабушка… она не со зла.
— Я знаю.
— Пап.
Дима не ответил.
— Пап, ты слышишь?
— Слышу, Тём.
Артём помолчал.
— Мам, ты если что — ты мне звони.
— Хорошо.
На вокзале он вышел, обнял меня через открытую дверь, пошёл. Худой, в куртке не по погоде, ну сколько ему говорить. Он обернулся один раз. Махнул рукой. И вниз, в переход, где всегда пирожками пахнет. Поезд в девять двадцать, я помню.
Потом поехали домой.
— Лен.
— Что.
— Я завтра сам ей позвоню.
— Завтра.
Больше не говорили. Дома я поставила чайник, Дима включил телевизор, там хоккей. Я легла рано. Не спала. Думала — не про свекровь. Про мать. Как она в сентябре держала меня за руку и не могла сказать имя. А я ей: я здесь, мам. Я здесь.
Утром в воскресенье позвонила Алла Михайловна.
Я на кухне, кофе. На плите гречка, у Димы желудок.
— Леночка.
— Доброе утро, Алла Михайловна.
— Леночка, ты прости, что рано.
— Ничего.
— Леночка… ну зачем ты Тамарке-то карту свою светишь. Она ж теперь по всему дому разболтает.
Я молчала. Гречка закипала. Убавила огонь.
— Леночка, ты меня слышишь?
— Слышу.
— Ну вот. Надо было через Диму. Он бы сам ей отдавал. А так нехорошо получилось. Неудобно.
Неудобно. Вот это слово у неё. Неудобно.
— Алла Михайловна.
— Что, Леночка.
— Я к вам заеду. Часов в двенадцать.
— Ой, хорошо. А Дима?
— Дима дома будет.
— А… ну хорошо.
Я положила трубку. Налила ещё кофе. Дима из комнаты, в футболке, зевнул.
— Кто звонил?
— Мама твоя.
— И?
— Я к ней поеду.
— Я с тобой.
— Нет. Я одна.
Он посмотрел на меня. Ничего не сказал. Кивнул.
До Королёва минут сорок по Ярославке. Поехала на своей, синий «солярис», семь лет уже. На «Лукойле» заправилась, кофе из автомата, плохой. Серое всё, асфальт мокрый. Радио я не включила.
В машине пахло бензином и немного мандарином — корка в бардачке ещё с Нового года валялась. Я её всё не выкидывала, руки не доходили. Пальцы на руле холодные. Включила печку посильнее, не помогло сразу.
Думала по дороге. Не заготовленное что-то. Я не умею заготавливать, у меня как начнёшь репетировать — в голове всё кувырком. Думала про седьмое число. Про то, что в этот раз шестого перевела, к 8 Марта чтоб пришло. Про Тамару — она же не виновата ни в чём, честная баба, пятьдесят пять, дочь в Твери с ребёнком, она сюда на заработок.
Про Диму думала. Он хороший. Правда хороший. Он просто всю жизнь мамин. Он не подлец. Он ей перечить не умел никогда. Десять лет с ним прожили, я это знала с самого начала. Знала ведь.
Про маму свою думала. Галина Егоровна. Ей бы сейчас семьдесят четыре. Она бы мне сказала: Лен, не устраивай. Или нет — правильно, дочь. Я не знаю, что бы она сказала. И вот это — что не знаю — как-то особенно. Раньше я всегда знала.
Приехала в десять минут первого. Тамара открыла, в фартуке.
— Елена Павловна.
— Здравствуй, Тамара.
— Алла Михайловна в комнате.
— Я сначала на кухню.
Села. Тамара принесла чай.
— Тамар. Ты вчера всё правильно сказала. Ты ни в чём не виновата.
Она посмотрела на меня. Долго.
— Я чего-то не то сказала?
— Нет. Ты сказала правду. Всё нормально.
— Ну слава богу.
Выдохнула. У неё правда отлегло, я видела — плечи опустились.
Потом вышла свекровь. С палочкой, в халате, волосы причёсаны. Села напротив. Тамара поняла, тихо ушла к себе.
— Леночка.
— Алла Михайловна. Я не обижаюсь.
— Леночка…
— Я просто хочу, чтоб сходилось. Раз вы всем говорите, что платит Дима, — пусть с апреля платит Дима.
— Леночка, я не так…
— Алла Михайловна. Я всё понимаю. Вам так легче. Мне — нет.
Она молчала. Маленькая стала после инсульта, высохла. Руки на столе, в пигментных пятнах. Я на эти пятна смотреть не могла и смотрела.
— Платить не перестану, — сказала я. — Деньги те же. Просто переводить будет Дима. Со своей карты. Из нашего общего. Вам так удобнее говорить знакомым. А Тамаре пусть Дима звонит седьмого. Чтоб она знала, от кого.
— Леночка, я…
— Я не обижаюсь. Просто — чтоб сходилось.
Она кивнула. Раз, другой.
— Хорошо, Леночка.
Всё. Больше ничего. Я допила чай, встала, помыла чашку. С Тамарой попрощалась. Вышла.
В машине посидела минуты три. Руки на руле. Завелась, поехала.
Дома Дима на кухне. За столом, перед ним пустая чашка.
— Как?
— Нормально.
— Что ты ей сказала?
Я села. Рассказала. Коротко. Про то, что с апреля он. Со своей карты. Сам.
Дима слушал.
— Лен.
— Что.
— Я ей сейчас позвоню.
— Сейчас?
— Сейчас. При тебе.
Взял телефон. Набрал. Я слышала — «Димочка».
— Мам.
Пауза.
— Мам. С апреля — я. Сам. Тамаре я сам буду переводить. Седьмого, как Лена делала. Ты всем сказала, что платишь через меня, — пусть так и будет.
Она что-то там.
— Мам. Не надо. Я тебя не ругаю. Я говорю, как будет. Пятого переведу, раньше, чтоб наверняка.
Пауза.
— Мам. Я тебя люблю. Всё, пока.
Положил. Руки у него немного дрожали. Посмотрел на меня. Я налила ему чая.
Неделя прошла быстро. У меня на работе отчёт по простоям, горел. Сидела допоздна, приходила усталая. Дима варил ужин — картошку, макароны, один раз курицу запёк, она пересушилась, ну ничего.
Во вторник смена с восьми. Сортировочная горка, маневровый «ЧМЭ3», бригада как обычно. У меня четверо составителей, два дежурных по горке, осмотрщики. Шумно, к вечеру в ушах гудит. Я в оранжевом жилете между путей, с рацией. Договаривалась с Ярославкой про окно, ругалась с подменщиком из-за листа. Обычный день.
В обед позвонила Тамара. Спросила, какой размер памперсов, Алла Михайловна похудела. Я сказала: возьму третий вместо четвёртого, в пятницу привезу.
— Елена Павловна, а мне Димитрий Сергеевич звонил вчера.
— Да, я знаю.
— Сказал, что с апреля он будет.
— Правильно сказал.
— А вы?
— А я то же самое, Тамар. Просто теперь через него.
Тамара помолчала.
— Хорошо, Елена Павловна.
Трубку положила. Я постояла на путях минуту. Потом к дежурному.
В среду вечером Дима принёс мне выписку из своего банка. На одном листе распечатал. Показал. Там его имя и сумма.
— Завтра переведу. Или послезавтра. Чтоб точно до седьмого.
— Хорошо.
— Лен.
— Что.
— Ты не злишься?
— Нет.
— Точно?
— Дим. Я просто устала. Я не злюсь.
Сел напротив. Руки на стол. Большие, с сухой кожей. Десять лет эти руки мне стелили одеяло, носили чайник, открывали банки с огурцами.
— Я всё понимаю, — сказал он. — Я просто не умел сам сказать.
— Я знаю.
— Теперь скажу.
— Ну вот и скажи.
Кивнул.
Пятого апреля смена до восьми. Пришла в девять.
На плите сковорода. Дима резал лук. Крупно, не мелко, как я люблю. Рядом на доске яйца, колбаса. Яичница.
Я сняла куртку. Села.
Дима сказал, не оборачиваясь:
— Я пятого перевёл. Раньше срока. Чтоб ты видела.
— Хорошо.
— И Тамаре позвонил. Сказал — от меня.
— Хорошо.
Я кивнула. Он дорезал лук. Нож стучал по доске.
Я подошла к окну. Во дворе фонарь, под фонарём мой «солярис», рядом чьи-то жигули. Со станции где-то далеко маневровый гуднул. Два раза. Мне показалось, что два.
Потом села. Дима поставил сковороду на подставку. Разложил. Достал чёрный, «Бородинский», который я люблю.
Лук был сладкий.
Неблагодарная жена