Галина разгибала спину над грядкой, счищая с перчаток землю, когда за штакетником хлопнула дверца. Белый «Хёндай» встал прямо у калитки, мотор не заглушили. Из пассажирской двери выбралась пожилая женщина в мятом домашнем костюме и тапочках — не в обуви, а в тапочках, с продавленными задниками. В руке — пакет из «Пятёрочки», перетянутый на ручках так, что полиэтилен побелел.
Из-за руля вышла молодая, лет тридцати пяти, в кожаной куртке и с тем выражением лица, которое бывает у людей, когда они уже всё решили, а осталось только объяснить остальным.
— Галина Сергеевна? — она шла к забору, улыбаясь. — Я Ирина, Димина жена. Мы виделись на тёти-Людиных сорока днях, помните?
Галина помнила. Людмила Петровна, бывшая коллега по бухгалтерии, умерла в декабре. На поминках народу было много, половину лиц Галина не запомнила. Ирину — нет.
— Это Нина Васильевна, Димина мама, — Ирина кивнула на пожилую. — Мне в командировку, срочно, на три дня. А у нас дома ремонт — пыль столбом, краской воняет. Ей с давлением нельзя. Дима сказал, вы точно не откажете, вы же с тётей Людой двадцать лет работали.
Нина Васильевна стояла у калитки и смотрела себе под ноги.
— Подожди, — Галина стянула перчатку. — Какие три дня? Я её первый раз вижу.
— Ну как первый, вы же на поминках рядом сидели.
— На поминках триста человек было. Я и тебя-то не помню, честно.
Ирина не сбилась. Она вообще выглядела так, будто отрепетировала разговор в машине.
— Галина Сергеевна, я понимаю, что неожиданно. Но мне реально некуда. Свекровь одну не оставишь, ей семьдесят шесть. А тут воздух, тишина, участок у вас красивый. Три дня — и заберу. Я продуктов привезла.
Она открыла багажник и достала два пакета: гречка, масло, хлеб, сахар. Поставила у забора и посмотрела на Галину тем взглядом, который должен был означать: ну видите, я же не нахалка, я подготовилась.
Галина хотела сказать «нет». Открыла рот — и наткнулась на Нину Васильевну. Та подняла голову. Лицо серое, губы сжаты. Не жалкое — привыкшее к тому, что за неё решают.
— Мне, правда, некуда, — тихо сказала Нина Васильевна.
Ирина уже садилась в машину.
— Я позвоню! Спасибо, Галина Сергеевна, вы чудо!
«Хёндай» развернулся и уехал. У калитки остались два пакета, пожилая женщина в тапочках и Галина с одной снятой перчаткой.
Гостевой комнаты у Галины не было — дача двухэтажная, но наверху холодно, отопление только на первом этаже. Она застелила диван в большой комнате. Нина Васильевна села на край, пакет поставила рядом, не разбирая.
— Вы голодная? — спросила Галина.
— Нет, спасибо. Ирина утром кашу варила.
— Утром — это когда?
— В семь, наверное.
На часах было четыре.
Галина поставила чайник. Нарезала сыр, колбасу, хлеб. Поставила на стол. Нина Васильевна ела аккуратно, отламывая маленькие куски, и каждый раз говорила «спасибо». От этого было тошно — взрослый человек не должен благодарить за каждый кусок хлеба в чужом доме.
— Нина Васильевна, а Дима знает, что вас сюда привезли?
— Знает, да. Он и предложил, собственно.
— Предложил — ко мне? Он меня знает вообще?
— Он сказал: «Мам, у Ирины есть знакомая с дачей, поживёшь пару дней, пока мы с ремонтом закончим». Я адрес-то не знала, Ирина привезла.
— А до меня вы где были?
Нина Васильевна замолчала. Отпила чай. Поставила кружку.
— У Ирининой сестры. Две недели. Потом Иринина сестра сказала, что ей тяжело. До этого — у соседки, четыре дня. До этого — дома, но спала на кухне, потому что в комнате всё разобрали.
Галина села напротив.
— Так. Стоп. Ремонт — это с какого числа?
— С начала марта. Нет, с конца февраля, они тогда обои ободрали.
Конец февраля. Сейчас — начало мая. Два с лишним месяца.
— И всё это время вы по чужим людям?
— Дима говорит, скоро закончат, — Нина Васильевна сказала это ровно, без обиды. Как говорят о прогнозе, который не сбывается, но другого нет.
Вечером Галина сидела на веранде и думала, как это выглядит со стороны. Живёт одна, приехала дачу открывать — и вот тебе, бабушка на диване. Соседка Татьяна Ивановна через два участка уже заметила — подошла к забору якобы за укропом.
— Это кто у тебя? Родственница?
— Нет, Татьяна Ивановна. Подкинули.
— Как подкинули?
— Буквально. Привезли, высадили, уехали.
Татьяна Ивановна поджала губы.
— Ну ты, Галь, даёшь. Чужого человека в дом. Вещи пропадут — кому жаловаться будешь?
— У неё один пакет с вещами. Что она украдёт, лейку?
— Я серьёзно. Не лезь в чужую семью. Сын есть — пусть сын разбирается.
Галина не ответила. Она уже дважды набирала Диму — номер дала Нина Васильевна. Оба раза сброс. На третий раз пришло сообщение: «Занят, перезвоню позже». Позже — это когда?
На четвёртый день Дима перезвонил.
— Галина Сергеевна, здравствуйте, спасибо вам огромное. Ирина из командировки вернётся — сразу маму заберёт.
— Дима, мне неспокойно. Два месяца ремонт. Вашей маме семьдесят шесть лет, она жила у чужих людей, а теперь вот у меня. Что происходит?
— Всё нормально, просто затянулось. Рабочие подвели, потом материал не тот привезли. Знаете, как бывает. Мама у вас хорошо, она мне сама сказала, ей нравится на даче. Неделя максимум, ладно?
Повесил трубку. Ровный голос, заученные фразы. Галине показалось, что она разговаривала не с человеком, а с автоответчиком.
Неделя прошла. Ирина не приехала и не позвонила. Дима прислал сообщение: «Ещё пару дней, извините».
Нина Васильевна за эту неделю прижилась. Не мешала, не путалась под ногами. Вставала рано, мыла за собой посуду, подметала крыльцо. Один раз Галина застала её у грядки с клубникой — Нина Васильевна стояла на коленях и выдёргивала сорняки голыми руками.
— Нина Васильевна, перчатки возьмите в сарае.
— Я привыкла так, мне не больно.
У неё на пальцах были загрубевшие мозоли. Не дачные — домашние, от стирки и уборки. Галина заметила, что тапочки Нины Васильевны стёрлись до основания, подошва просвечивает.
В четверг Галина поехала в райцентр за продуктами и купила ей кроссовки — самые простые, в «Спортмастере», за тысячу девятьсот. Нина Васильевна достала из кармана мятую тысячу.
— Возьмите, мне неудобно.
— Уберите, — сказала Галина. — Мне тоже неудобно, что вы две недели в тапочках по участку ходите.
Нина Васильевна убрала тысячу, надела кроссовки, посмотрела на них и вдруг сказала:
— Мне Ирина зимние сапоги в прошлом году выкинула. Сказала — старые, стыдно. А они хорошие были, я их только три сезона носила.
Галина промолчала. Но в голове отложилось: выкинула сапоги. Не свои — чужие.
На десятый день Нина Васильевна рассказала главное. Не сама — Галина спросила. Они сидели на веранде, Галина красила перила, Нина Васильевна придерживала банку с краской.
— Нина Васильевна, а квартира эта, где ремонт, — она чья?
— Моя.
— В смысле — ваша?
— Моя, по документам. Я собственница. Мы с мужем покупали в девяносто четвёртом, кооператив. Пай выплатили, оформили в собственность. Муж умер в двенадцатом, квартира осталась мне. Двушка на Ленинградском проспекте, пятый этаж, шестьдесят три метра.
Кисточка в руке Галины остановилась.
— А Дима с Ириной живут где?
— У меня. С четырнадцатого года. Ирина сказала — зачем снимать, места хватает.
— То есть они прописаны у вас?
— Прописаны, да. Дима — он ведь сын, я как откажу.
— А ремонт они за чей счёт делают?
— За свой, конечно. Ирина сказала — мы вложимся, потом продадим, купим побольше. Я сначала обрадовалась, думала — ну правильно, квартира-то хорошая, но старая.
— Подождите. Продадим — это они решили вашу квартиру продать?
— Нет, ну — Дима говорил, что мы вместе решим. Но потом начался ремонт, и мне сказали пожить отдельно. А документы на квартиру — они у Димы, в ящике лежали, он их забрал, когда я уехала к Ирининой сестре. Сказал — чтобы не потерялись.
Галина опустила кисточку. Шестьдесят три метра на Ленинградском проспекте. Это, если прикинуть по нынешним ценам, миллионов двадцать пять, а то и тридцать. Мать вывезли в тапочках, документы забрали. «Скоро закончат».
— Нина Васильевна, вы понимаете, что происходит?
— Я не хочу так думать. Дима — мой сын.
— Я не про Диму. Я про Ирину.
Нина Васильевна замолчала надолго. Потом сказала:
— Ирина ещё в прошлом году говорила: «Мам, вам бы в район потише, здесь шумно, вам вредно». Я думала — заботится.
Галина не была героиней. Она была бухгалтером на пенсии, которая любила свою дачу, тишину и чтобы никто не трогал. Чужих проблем ей хватало — дочка в Казани с двумя детьми, вечно без денег; крыша на даче протекала; колено ныло каждое утро. И вот теперь — пожилая женщина на диване, чужая семья и квартира за тридцать миллионов.
Татьяна Ивановна через забор качала головой:
— Галь, ты вляпалась. Отправь её к сыну и живи спокойно.
Сосед с другой стороны, Виктор Палыч, бывший участковый, сказал другое:
— Если бабка — собственница, а документы забрали, то это, Галь, статья. Не доказуемая, пока нет заявления, но статья.
— Какая?
— Мошенничество. Или принуждение к сделке. Зависит от того, что они дальше сделают. Если подсунут ей дарственную или доверенность на продажу — всё, концы в воду.
— А она может просто вернуться домой?
— Может. Собственница. Замки поменяли — вызывай полицию, вскрывай, вселяйся. Только бабка этого делать не станет, она сына боится обидеть.
Галина это и сама понимала. Нина Васильевна каждый вечер набирала Диму. Дима не брал. Раз в три дня приходило сообщение: «Мам, всё хорошо, скоро». Она читала и убирала телефон. Не плакала, не жаловалась. Просто сидела с этим «скоро» и ждала.
Через несколько дней Галина позвонила знакомому юристу, с которым работала ещё в нулевых. Объяснила ситуацию.
— Слушай, — сказал юрист, — если она собственница единственного жилья, никакая продажа без её подписи не пройдёт. Но подпись можно получить по-всякому. Доверенность, например. Или договор дарения — бабка подпишет не глядя, если сын попросит.
— А если уже подписала?
— Тогда сложнее, но оспорить можно. Возраст, давление, обстоятельства — суд может признать сделку недействительной, если доказать, что она не понимала последствий.
— А прокуратура?
— Прокуратура — это громко. Но если написать заявление, что пожилого человека фактически лишили жилья и удерживают документы — проверку проведут. Не факт, что дело возбудят, но проверка — это уже давление. Они забегают.
Галина положила трубку и села записывать. На тетрадном листе в клетку вывела: «Собственность — Нина В. Документы — у сына. Ремонт — с февраля. Проживание — по чужим людям. Обувь — тапочки».
Последний пункт был не юридический, но Галине он казался важнее всех.
На четырнадцатый день, в субботу, к калитке снова подъехал белый «Хёндай».
Ирина вышла с двумя пакетами. В одном — фрукты, сок, печенье. Во втором — упаковка постельного белья в целлофане.
— Галина Сергеевна, вот, привезла вам и маме! — она сияла. — Как она тут? Хорошо?
— Заходи, — сказала Галина сухо.
Ирина зашла, поставила пакеты на стол, обняла Нину Васильевну — та стояла у плиты, грела суп.
— Мамочка, выглядите отлично! Похудели даже, вам идёт. Тут же грядки, свежий воздух — красота.
— Ирина, когда меня домой заберут? — спросила Нина Васильевна.
— Скоро-скоро. Там потолок ещё не просох, нельзя заезжать. Может, ещё недельку? Или, знаете, лето скоро — может, вам тут и остаться до осени? Вы же любите землю. А мы будем приезжать, продукты привозить.
Галина встала из-за стола.
— Пойду воды наберу, — сказала она и вышла на крыльцо.
Но не ушла далеко. Остановилась за углом, у бочки. И услышала.
Ирина заговорила другим голосом — не громким, но твёрдым, без единой сладкой ноты.
— Нина Васильевна, я вас прошу — не устраивайте сцен при хозяйке. Вы тут живёте бесплатно, едите бесплатно. Скажите спасибо, что вас вообще пустили. Вы сюда приехали жрать на готовое, а не претензии выставлять. Димы нет, я одна за всё отвечаю. Ведите себя прилично.
Тишина. Потом Нина Васильевна — тихо, почти шёпотом:
— Я хочу домой.
— Домой — куда? Там ремонт. Вы что, не слышите? Или вам объяснить понятнее?
Галина стояла у бочки, и злость поднималась медленно, тяжело, как давление в котле. Она зашла обратно. Ирина уже улыбалась — успела переключиться.
— Галина Сергеевна, я вот думаю — может, ей тут грядку выделить? Она же любит землю.
— Ирина, сядь, — сказала Галина.
Ирина села. Что-то в голосе подействовало.
— Я всё слышала.
— Что — всё?
— Всё. «Жрать на готовое», «скажите спасибо». Всё.
Ирина не побледнела — покраснела. Это было хуже: она не испугалась, она разозлилась.
— Галина Сергеевна, вы не так поняли. Я просто хотела —
— Я так поняла. У меня вопрос. Квартира, в которой вы делаете ремонт, — она чья?
— Наша.
— Ваша — это чья? На ком собственность?
Ирина молчала.
— На Нине Васильевне, — сказала Галина. — Я узнала. Двушка на Ленинградском, шестьдесят три метра. Документы на квартиру сейчас у вас.
— У Димы.
— У Димы, который не берёт трубку. Ирина, я бухгалтер на пенсии, я двадцать пять лет работала с документами. Я вижу схему. Мать — собственница. Мать вывезена из квартиры в феврале в домашних тапочках. Документы изъяты. Мать живёт по чужим людям. Ремонт с продажей — это вы мне будете рассказывать или сразу Диме?
— Вы вообще кто такая? — Ирина встала. — Это наша семья. Наше дело. Я вам свекровь оставила, потому что мне идти было некуда, а не потому что я вам должна.
— А мне ничего и не нужно. Мне нужно одно: через неделю Нина Васильевна должна быть дома, в своей квартире. С документами. Если этого не произойдёт — я помогу ей написать заявление в прокуратуру. У меня есть юрист, который ведёт такие дела. Проверка по факту лишения пожилого человека жилья — это не ремонт, это быстро.
Ирина стояла, пакеты всё ещё на столе. Печенье, сок, постельное бельё — подачки, которые должны были сойти за заботу.
— Забирай свои пакеты, — сказала Галина.
Ирина забрала. Вышла. Дверца хлопнула. Мотор завёлся.
Нина Васильевна сидела на стуле, сцепив руки на коленях.
— Она теперь Диме скажет.
— И хорошо. Пусть скажет.
— Он обидится.
— На кого — на вас? За то, что вы хотите жить в собственной квартире?
Нина Васильевна ничего не ответила. Галина налила ей чаю, поставила перед ней и ушла на крыльцо. Там она села на ступеньку и подумала, что, наверное, влезла не в своё дело. Виктор Палыч скажет — правильно сделала. Татьяна Ивановна скажет — дура. Нина Васильевна, может быть, не простит ни Галине, ни себе.
Дима позвонил на следующий день. Голос был другой — не автоответчик, а человек, которому неудобно.
— Галина Сергеевна, мне Ира рассказала. Вы неправильно всё поняли, мы не хотели маму обижать. Просто так сложилось.
— Дима, я ничего не понимала и не хочу. Я хочу, чтобы ваша мать вернулась в свою квартиру.
— Мы ремонт доделаем и заберём, честное слово. Ещё неделя.
— Неделя — нормально. Но документы на квартиру верните ей в руки.
— Документы в надёжном месте, для сохранности.
— Вот и верните.
Пауза.
— Галина Сергеевна, вы не думайте, что мы плохие. Мама для нас — всё.
— Дима, мне не надо объяснять. Маме объясните.
Через три дня Дима приехал. Один, без Ирины. Привёз документы — Нина Васильевна при Галине проверила: выписка из ЕГРН, техпаспорт, старое свидетельство о собственности. Всё на месте.
Дима помогал матери складывать вещи — тот же пакет из «Пятёрочки» плюс кроссовки из «Спортмастера».
— Мам, ты на меня злишься?
— Нет, Дим. Я не злюсь.
Она не злилась. Галина видела — действительно не злилась. Устала. Это было страшнее злости.
Дима уехал с матерью. Галина помыла кружку, в которой Нина Васильевна пила чай каждое утро, убрала бельё с дивана, подмела. Дача стала тихой, как и хотела. И неуютной, чего не хотела.
Через три недели, в конце мая, Галина красила забор. У калитки остановилось такси. Вышла Нина Васильевна — в тех самых кроссовках, с рюкзаком и двумя пакетами. В одном — рассада помидоров, аккуратно замотанная в газету. Во втором — банка домашних котлет и буханка чёрного хлеба.
— Можно? — спросила она. — Я ненадолго. Просто захотелось.
— Что значит «можно»? Заходите, ноги вытирайте.
Нина Васильевна вытерла ноги и поставила рассаду на крыльцо.
— Я вернулась домой. Ремонт — ну, ремонт они доделали. Две комнаты, кухня. Красиво, я не спорю. Ирина обои выбирала. Дима плитку клал.
— А Ирина как?
— Молчит. Вежливая стала. «Нина Васильевна, вам чай? Нина Васильевна, вам котлету?» Раньше просто мимо проходила, а теперь — «Нина Васильевна» через каждое слово.
— Боится.
— Наверное. Я у юриста была, Галина Сергеевна. У того, которого вы мне советовали. Он сказал — сделайте завещание. Я сделала. Заверила у нотариуса, копию в ячейку положила.
— И кому оставили?
Нина Васильевна помолчала.
— Диме. Всё равно Диме. Он сын. Но Ирина об этом не знает. Пусть гадает.
Галина фыркнула. Нина Васильевна тоже — не засмеялась, но уголки губ дрогнули.
— Можно я буду иногда приезжать? Мне тут спокойно. С вами можно молчать и не чувствовать, что ты лишняя.
— Сама себе приключений нашла, — Галина макнула кисточку в краску. — Теперь у меня дачница.
Она вынесла из сарая второе складное кресло и поставила на веранде. Не рядом с первым, а чуть левее, где не дует.
В субботу они сидели на веранде — Галина с кроссвордом, Нина Васильевна с рассадой, пересаживала в горшки.
— Галина Сергеевна, а Ирина мне на восьмое марта открытку прислала. Первый раз за пять лет. С цветочками. Написала: «Дорогая мама, здоровья вам».
— Боится, — сказала Галина.
— Правильно, — сказала Нина Васильевна.
Она прижала землю в горшке пальцами, поставила его на перила и вытерла руки о колени. Галина отложила кроссворд, взяла лейку и пошла поливать клубнику.
Муж торопился с вахты к Рождественскому столу