Игорь поставил передо мной кружку с кофе и сдвинул мышку, чтобы влезло блюдце.
– Марин, ты долго ещё?
– Полчаса, – ответила я, не поднимая головы. – Смету на школу добиваю, в понедельник подавать.
Он не ушёл. Постоял за спиной, посмотрел в таблицу, где по строчкам шли наволочки, простыни и халаты для пищеблока, и вышел на балкон курить.
Была суббота, пятнадцатое марта. Под столом Мишка возил грузовик по моей ноге и гудел за него. Ему шёл третий год, и он уже знал: если мама сидит за столом, можно устроиться рядом, и никто не прогонит.
Кофе он мне принёс первый раз за зиму. Я даже отпила, хотя после шести не пью.
– Ира с апреля отдаёт мне закупки целиком, – сказала я, когда он вернулся с балкона. – И процент подняла. С каждого закрытого контракта.
– Поздравляю, – сказал Игорь и открыл холодильник.
Дверца висела открытой долго. Он оттуда так ничего и не взял.
Ира позвала меня осенью двадцать второго, Мишке тогда было месяца три. У неё тогда стоял один цех на четыре машинки и висел заказ на халаты для заводской столовой. Она сказала: сиди дома, отвечай на заявки, два часа в день, больше не прошу. Через год я считала сметы. Ещё через год ездила на замеры и готовила документы на закупки для школ, интернатов и общежитий.
Игорь всё это время работал наладчиком на молокозаводе. Смена, вторая смена, ночная.
Когда Мишка уснул, муж сел напротив меня и отодвинул ноутбук, будто освобождал себе место.
– Это не работа, – сказал он.
– А что это?
– Переписка. Ты в телефоне или в ноутбуке. Работа – это когда человек выходит из дома и приходит домой.
Я стала объяснять: закупка идёт по площадке, у подачи есть срок, до восемнадцати ноль-ноль, и если я не успела, то заказ уходит другим. Он слушал и вертел кружку за ручку.
– У нас в цеху спросили, кем жена работает, – сказал он. – Я ответил, что дома с ребёнком сидит. А ты не дома.
– Я дома, Игорь. Я вот тут, за стенкой.
– Ты за столом, а не дома, – сказал он. – Это разное.
– А что мне им сказать? – спросила я. – Что я в интернете сижу?
– Скажи как есть. Помогаешь подруге.
Помогаю подруге. Я в тот год уже вела восемь объектов и знала по именам всех завхозов в районе. Но спорить было бесполезно, потому что дело было не в словах, а в том, что он их выбирал очень тщательно.
В двадцать первом меня звали замом главбуха в стройфирму, где я тогда вела первичку. Игорь сказал тогда: куда ты, тебе рожать. И я не пошла. Никто меня за руки не держал, я сама позвонила в отдел кадров и отказалась. Четыре года потом вспоминала об этом примерно раз в месяц, а вслух не сказала ни разу.
Сказала в тот вечер.
– Ты помнишь, как я в стройфирме от места отказалась?
– И что? Тебе рожать надо было.
– Я не про рожать. Я про то, что ты и тогда обрадовался.
Он встал и понёс кружку в раковину. В половине одиннадцатого вернулся, наклонился и выдернул из удлинителя вилку роутера.
– Всё. Хватит уже.
Письмо с расчётом висело на отправке. Я воткнула вилку обратно, дождалась, пока уйдёт, и развернула ноутбук к нему.
– Иди сюда. Смотри.
Открыла банк. Платёж по ипотеке ушёл третьего числа, как всегда. Ниже за тот же месяц стояла вторая строка – досрочно, в тело долга.
– Вот это сверху. И так с декабря, каждый месяц. Я закрою её в этом году, а не в тридцать четвёртом.
– Ты бы хоть спрашивала, – сказал он.
– Спрашиваю. Ты против?
Он не ответил. Забрал со стола свою кружку, а мою оставил стоять.
– В воскресенье к матери поедем, – сказал он уже от двери. – Она поговорить хочет.
Поехали не в то воскресенье. Нина Павловна дважды переносила и наконец сказала: приезжайте восемнадцатого мая, к двум, обедать.
Живёт она на Кооперативной, две остановки от нас, в двушке на первом этаже. Стол накрыла в комнате, под окном, и салат поставила на самый край, где сидел Мишка.
– Марина, ты кушай, кушай, – сказала свекровь. – Тощая стала, как палка.
Я похвалила суп. Игорь резал хлеб. Мишка возил вилкой по клеёнке и требовал компот.
Разговор начался на втором блюде.
– Я всё обдумала, – сказала Нина Павловна и вытерла руки о фартук. – С понедельника беру Мишу к себе. Утром привозите, вечером забираете. А ты выходи к Люде в контору, на полставки, с девяти до часу.
– Кто такая Люда?
– Знакомая моя. У неё магазин на Кооперативной, ей человек нужен на накладные. Работа спокойная, рядом.
Я отложила вилку и стала спрашивать. По одному, не торопясь.
– А если Мише к врачу? Кто ведёт?
– Я и веду. Я его вырастила бы, если бы дали.
– А в июле у меня приёмка в трёх школах. Меня не будет с семи утра. Кто вечером забирает?
– Так не будет никаких школ, – сказала свекровь и посмотрела на сына. – Об этом и речь.
У меня зазвонил телефон. Ира. Я извинилась, вышла в коридор и говорила минуты три: интернат на Тепличной просил перенести отгрузку с понедельника на субботу, а машина у нас одна.
Когда я вернулась, за столом уже молчали.
– Вот, полюбуйся, – сказала Нина Павловна сыну. – Воскресенье, обед, а у неё телефон.
– Это работа, – ответила я.
– Это неуважение, – сказала она.
Игорь молчал и катал хлебный шарик.
– Я не против, чтоб ты работала, – сказал он наконец. – Я против, чтоб ты так работала.
– А как надо?
– Нормально. Как люди.
Я напомнила про апрель. В апреле Нина Павловна пришла к нам без звонка, своим ключом, пока я была на замерах: ключ у неё лежал с новоселья, на общей связке с почтовым. Пришла, перемыла посуду, а бумаги с моего стола сложила стопкой и переложила на подоконник. Замеры по школе на Тепличной ушли под батарею, и я потом сидела до трёх ночи и снимала размеры заново по фотографиям.
– Так я же помочь хотела, – сказала свекровь. – У тебя там бардак был.
– У меня там была работа.
– Работа, – повторила она. – Я Игоря одна поднимала, в две смены на хлебозаводе, и он у меня рос с ключом на шее. До сих пор мне это снится. Ребёнку нужна мать, а не твои деньги.
И тут же, не переводя дыхания, наклонилась к Мишке и погладила его по голове:
– Мама у нас деньги зарабатывает. А бабушка тебя любит.
Мишка кивнул и потянулся за компотом.
Я встала, взяла со стола её связку ключей и сняла с кольца наш, с синей меткой на бородке.
– Приходить – звоните заранее, я открою. А ключ пусть у нас лежит.
В комнате стало слышно, как за стенкой у соседей работает телевизор.
– Ты меня от внука отталкиваешь, – сказала Нина Павловна.
– Я вас от своего стола отодвигаю. Внук от вас никуда не убежал.
Игорь довёз нас домой молча. Мишка уснул в кресле ещё на светофоре. У подъезда муж заглушил мотор и сказал:
– Мать три дня готовила.
– Я знаю. Суп был хороший.
– Ключ-то зачем при ней снимала? Могла бы потом, без этого цирка.
– Могла бы. Только потом я бы его не сняла.
Больше в тот вечер мы не разговаривали. А в июле мне понадобилась его справка о доходах.
Июль у меня всегда самый тяжёлый: школы принимают заказы до августа, и всё сдвигается на ночь. Мишке дали место в саду с сентября, и я считала дни.
Вычет по процентам мы могли получить вдвоём – ипотека общая, значит и возврат делится. За себя я подала ещё весной. За Игоря нужна была справка с завода.
– Завтра возьму, – сказал он двадцать второго, во вторник, и поставил ключи от машины прямо на закрытую крышку ноутбука.
Не взял ни двадцать третьего, ни двадцать четвёртого.
В пятницу я нашла его прошлогоднюю справку – я сама её подавала, она лежала у меня в папке с ипотечными бумагами. В шапке стоял телефон бухгалтерии. Я позвонила.
– Ковалёв Игорь Николаевич? – переспросила женщина. – Так он у нас с мая не работает. Уволился по собственному, четырнадцатого мая. Вам справку за отработанный период сделать?
– Сделайте, – сказала я. – Антонина Сергеевна, а вы точно про Ковалёва?
– Точно. Наладчик, четвёртый разряд. С мая нет его.
Я положила трубку и посидела с ней в руке.
Значит, он уволился в мае. И два с половиной месяца каждое утро вставал в половине седьмого, брился, брал термос и уходил. И возвращался в седьмом часу вечера, а иногда ночью, и говорил, что была вторая смена.
Я открыла общий счёт, куда мы оба кидали деньги на хозяйство. С мая туда приходило только моё. Уходило – резина, мойка, какая-то запчасть в июне, ещё мойка в июле.
Вечером я положила перед ним распечатку.
– Когда ты уволился?
Он посмотрел на бумагу, потом на меня, и лицо у него стало как у Мишки, когда тот разбивает чашку и стоит над осколками.
– С четырнадцатого мая, – сказал Игорь. – Поругался с новым начальником цеха. Он меня при бригаде разложил, я и написал.
– Два с половиной месяца. Ты где был всё это время?
– Ездил. Людей вожу вечерами, на своей. Днём по объявлениям хожу, где грузчиком, где на склад. Не берут на мои деньги.
– А в дом ты что носил?
Он молчал долго. Потом сказал:
– Мать даёт. Она с пенсии откладывает.
Вот тут я поняла главное, и оно было не про деньги. Всё, что он мне говорил с зимы – про переписку, про то, что я не дома, про то, что нормальные люди выходят и приходят, – он говорил не про меня. Он говорил про себя и надеялся, что я не расслышу.
Наутро я позвонила Ире и спросила, брала ли она уже человека на развозку. Место было ещё свободно: водителя искали с весны, но никто не шёл на область.
– Пусть приходит в понедельник, – сказала Ира. – Только, Марин, ты уверена?
– Нет, – ответила я. – Но попробовать надо.
Вечером я поставила чайник и сказала:
– Игорь, у Иры водитель-экспедитор нужен. Официально, с трудовой, развозка по области. Она возьмёт, я разговаривала.
Игорь даже не сел.
– На подругу твою я работать не буду.
– Почему?
– Потому что там ты старшая, – сказал он и вышел на балкон.
В тот же вечер я перевела остаток с общего счёта на свой. Счёт был открыт на меня, и закрыть его я могла без него: утром сходила в отделение и написала заявление.
Ночью я лежала и считала не деньги, а утра. Каждое утро с середины мая я собирала ему термос и клала бутерброды, а он выносил их из дома и где-то выбрасывал или ел в машине между заказами. Это оказалось обиднее всего остального.
Через неделю позвонила Нина Павловна.
– Ты его из дома выживаешь, – сказала она. – Мужику некуда стало прийти.
– Он с мая на заводе не работает, – ответила я. – Вы ведь знали.
– Знала. И что? Его там начальник при всех отчитал, он потом неделю не ел. Он мне сам всё рассказал: и про счёт твой, и про подругу. Добиваешь ты его.
– Я ему место предложила.
– Место, – повторила свекровь. – Ты бы себе место предложила. Дома.
Она положила трубку первой. А в конце августа Игорь стал уезжать с утра ещё раньше, чем когда работал на заводе.
В сентябре Мишка пошёл в сад, а двадцатого октября, в понедельник, я внесла последний платёж по ипотеке.
Взяли мы её в марте девятнадцатого, на пятнадцать лет. Закрыла я её на седьмом году. Сверху, в тело, я вносила с двадцать третьего года, как пошли первые проценты с контрактов, а последние одиннадцать месяцев – каждый месяц без пропусков.
– Поздравляю, хозяйка, – сказал Игорь, когда я показала ему справку о закрытии.
Больше он ничего не сказал.
Пятнадцатого ноября, в субботу, мы с Мишкой возвращались из магазина, и у подъезда меня остановила баба Шура с пятого этажа.
– Марин, ты не сердись, я не подписала, – сказала она. – Но ты знай.
– Что знать?
– Нина Павловна по квартирам ходила. С бумагой. Просила подписать, что ребёнка целыми днями таскает чужая женщина, а мать дома не бывает. Я говорю: какая чужая, это же мать твоя. А она – всё равно чужая, не родная кровь по мужу.
Мишка тянул меня за рукав к качелям.
– Кто подписал? – спросила я.
– Двое или трое. Из третьего подъезда одна, она тебя и в глаза не видела.
Дома я спросила прямо. Игорь сидел на кухне с телефоном.
– Твоя мать носила по подъезду бумагу про Мишу. Ты знал?
– Мать перегибает, не обращай внимания – сказал он, не поднимая головы.
На этом разговор закончился.
В ноябре я купила Мишке жёлтый экскаватор с ковшом на верёвке – он такой видел у мальчика в саду и говорил про него две недели. Спрятала на антресоли, за коробкой с ёлочными шарами.
Тридцать первого свекровь уезжала к сестре в Сосновку, поэтому решили посидеть тридцатого. Она пришла в четыре, с сумкой салатов, стол накрыли в комнате. Ёлка стояла у окна, под ней лежали два пакета и коробка, перевязанная лентой, – свекровь привезла Мишке заранее и велела не трогать до первого.
Мишка залез под ёлку и разглядывал коробку снизу.
Ели, включили гирлянду. Свекровь налила себе компота и сказала:
– Ну что, Марина. С января решай.
– Что решать?
– Выходишь на нормальную работу. С девяти до шести, чтобы вечер дома. Или живите как хотите, но тогда Миша будет у меня.
– Мам, – сказал Игорь.
– А что мам? Нам юрист сказал: суд смотрит, с кем ребёнок целыми днями. – Она поставила стакан. – И я, между прочим, Игорю с мая помогаю. Ты хоть раз спасибо мне сказала?
Игорь смотрел в тарелку.
Нина Павловна расстегнула сумку, вынула сложенный вчетверо листок и, не говоря ни слова, положила его мне под тарелку. Уголок остался торчать. Распечатка объявления: приёмщица заказов, график с девяти до шести, оклад, адрес на Кооперативной.
Я взяла листок, сложила ещё раз и убрала в карман кофты.
Потом встала и пошла в комнату одевать Мишку.
– Ты куда? – сказал Игорь.
Я вернулась в дверях и сказала при обоих, спокойно, потому что кричать было незачем.
– Игорь с четырнадцатого мая не работает. Восьмой месяц. Ипотеку я закрыла двадцатого октября, одна, со своей карты, и вы оба это знаете. Бумагу по подъезду носила твоя мать, Игорь. Про чужую женщину. Чужая женщина – это моя мама, она Мишу из роддома несла.
– Мы же о ребёнке думаем, – сказала свекровь.
– Вы о ребёнке думаете так, что уже к юристу сходили. А я больше думать не буду.
Я достала из ящика папку с документами: свидетельство о рождении, полис, свой паспорт. Одела Мишку, вызвала такси. Он капризничал и просился обратно к коробке под ёлкой, и я сказала, что коробка приедет к нам потом.
Игорь стоял в коридоре и не держал. Только сказал:
– Ты хоть до второго подожди.
– Не подожду.
Свекровь вышла за нами на площадку и крикнула на весь подъезд:
– Ребёнка в ночь потащила! Люди, посмотрите на неё!
Мы приехали к маме на Победы в половине девятого. У неё однушка. Мишка уснул поперёк дивана, не доев печенье.
В ту же ночь я вышла на кухню и села на табуретку у окна. За стеной у мамы тикали часы. Я думала не про мужа и не про свекровь, а про то, что Мишкин экскаватор остался на антресоли за коробкой с шарами, и что праздник у него в этом году будет без ёлки и без подарка.
Тридцать первого утром я заблокировала допкарту Игоря – она была привязана к моему счёту, я оформляла её ему на заправку.
Двенадцатого января я подала иск.
Ольга Викторовна, адвокат, слушала меня сорок минут и записывала.
– Требуем три вещи, – сказала она. – Расторжение брака, определение места жительства ребёнка с вами, алименты. Готовьте всё, что у вас есть по деньгам. Всё, за шесть лет.
Через две недели Игорь подал встречный: определить место жительства Миши с отцом.
В феврале к маме пришли из опеки. Смотрели, где спит ребёнок, есть ли где играть, открывали холодильник. Однушка, кровать, детский матрас в углу, коробка с машинками. Женщина из опеки записала и ничего не сказала.
Заседание назначили на семнадцатое марта, вторник.
Игорь пришёл в костюме, с матерью. Его представитель говорил долго: мать ребёнка работает без графика, дома почти не бывает, ребёнок находится с посторонними лицами, отец же имеет жильё, поддержку бабушки и постоянную занятость.
Ольга Викторовна подчеркнула что-то у себя в блокноте и промолчала.
Приобщили бумагу с подписями жильцов. Судья прочитала вслух: ребёнок целыми днями находится с чужой женщиной, мать в квартире не проживает.
– Чужая женщина – это Тамара Ивановна, – сказала моя адвокат и подала копию паспорта. – Бабушка ребёнка по матери. Прописана в квартире, где ребёнок сейчас живёт. А подписала бумагу, помимо прочих, жительница третьего подъезда, которая даже не знает их.
Представитель тут же сказал, что мать с ребёнком живёт в однокомнатной квартире, где у мальчика нет своей комнаты, тогда как отец остаётся в двухкомнатной.
– В двухкомнатной, которая находится в общей собственности и подлежит разделу, – ответила Ольга Викторовна. – А акт обследования составлен: спальное место, стол, игрушки, продукты. Замечаний у органа опеки нет.
Потом мы подали остальное. Выписки по счетам за шесть лет: платёж по ипотеке уходил с моей карты каждый месяц, а последний год – ещё и вторым платежом, досрочным. Квитанции за сад. Договор на резину и оплату шиномонтажа. Справку с молокозавода: уволен четырнадцатого мая по собственному желанию.
Судья подняла глаза от справки и посмотрела на Игоря.
– Вы официально трудоустроены на сегодняшний день?
– Ищу, – сказал он.
– С мая прошлого года?
Он ответил, что подрабатывает на своей машине.
– Она мне карту заблокировала тридцать первого декабря, – добавил он. – Под Новый год. Я без копейки остался.
– Чья карта? – спросила судья.
– Её.
Нина Павловна сидела в первом ряду, у окна, и держала сумку на коленях обеими руками.
Решение вынесли в тот же день. Брак расторгнут. Место жительства ребёнка – с матерью. Алименты на содержание сына. Порядок общения – две субботы в месяц, с десяти до восемнадцати.
В коридоре Игорь догнал меня у лестницы.
– Ты меня в грязь окунула, – сказал он. – При матери и при судье. Довольна?
– Ты сам врал с мая до Нового года. Я только вслух прочитала.
Свекровь так и осталась сидеть у окна и не подошла ни к нему, ни ко мне.
Квартиру в иск мы не включали, делили отдельно, соглашением. Ольга Викторовна ещё в январе спрашивала, буду ли я требовать больше половины, раз кредит гасила одна.
– Побороться можно, – сказала она. – Только это ещё год и никаких гарантий.
Года у меня не было. Я согласилась на половину.
Продали в мае, покупатели торговались две недели и сбили ещё сверху. Игорь свою часть забрал и снял жильё где-то на Заводской, а я добавила из отложенного и в июне купила однушку на Мичурина, шестой этаж, окна во двор. Из двух комнат получилась одна – вот и вся моя победа, если считать метрами.
Ключи мне отдали двадцатого июня, в субботу. Риелтор ушёл, я осталась одна в пустой комнате. Стояла посреди неё и слушала, как внизу во дворе стучит мяч. Ни одного человека в этой квартире не было и не будет, кто спросит, откуда у меня на неё деньги.
Мама переехала ко мне через неделю. Она водит Мишку в сад и забирает, потому что у меня приёмка и отгрузки.
Одиннадцатого июля Мише исполнилось четыре.
Игорь может брать его две субботы в месяц, как в решении. В июне не взял ни разу: написал, что смены. Алименты приходят, задержек не было ни одной.
Про экскаватор на антресоли я написала Игорю ещё в январе. Он привёз его в марте, в пакете, отдал у маминого подъезда. Мишка возил его два дня, а потом убрал в коробку с остальными машинками и больше не доставал. Коробку с лентой из-под ёлки нам так никто и не привёз.
Свекровь мне не звонит. Родне она рассказывает, что я выжила мужа из семьи и на его половину купила себе квартиру. Тётка Игоря написала мне в мае одну строчку: «Бог тебе судья». Я не ответила.
Работаю я больше, чем в браке: у Иры второй цех, и я веду его целиком. Сына укладывает мама, потому что я в это время на телефоне с поставщиком.
Про отца Мишка не спрашивает. Я жду этого вопроса каждый вечер, а он не спрашивает, и это хуже.
Ту бумажку с вакансией я нашла в кармане кофты в апреле и выбросила, не разворачивая.
Одного себе не прощаю – что вывела его из-под ёлки за руку, а коробку оставила лежать.
При наряженной ёлке, за день до праздника, с трёхлетним на руках – надо было дотерпеть три дня или уходить в тот же вечер?
Кофе я себе теперь наливаю сама и ставлю справа, у самой мышки. Мышку мою больше никто не двигает.
Жаль, сынок, что ты не женился тогда на Ларисе