— Ночевать? Это вы чего придумали! Дача не резиновая!
Марина поставила ведро с мясом на клеёнку.
Летняя кухня нового дома под Истрой, половина второго. Кричала свекровь, Нина Петровна, — в блузке с люрексом, при золоте на всех пальцах, кроме большого.
— Мам, так мы ж на два дня собирались, — сказал Олег от двери. — Ты сама говорила, комнат полно.
— Комнат полно, а места нет! У меня Томочка с Юликом на втором, Гена в маленькой. Тебе, что ли, в бане стелить? Так баня — не гостиница.
Про баню Марина промолчала.
Нина Петровна взяла ведро за ручку, заглянула внутрь, поворошила мясо двумя пальцами.
— Свинина-то жирная. Я тебе говорила брать шею, а ты вечно всё по-своему.
— Это шея.
— Ну значит плохая шея.
Она вынесла ведро к мангалу и там уже распоряжалась в голос: Юлик, тащи угли; Гена, где решётка; Тома, помидоры порежь крупно, красиво. Марине досталось: «А ты лук почисти, руки-то свободные».
Марина почистила лук.
Дом купили два года назад, в мае. Гости ходили по участку кружками, как на экскурсии, и Нина Петровна вела их сама.
— Вот это всё мы своими руками поднимали! — говорила она соседке через сетку. — Пятнадцать соток, дом в два этажа, баня отдельно. С Геной да с Томочкой. Копейка рубль берегёт, а у нас с покойным мужем всегда порядок был в деньгах.
Олег в это время очень внимательно изучал кнопку розжига на мангале. Кажется, впервые за десять лет.
— Мам, а ночевать правда никак? — спросил он в спину матери. — Электричка последняя в двадцать один сорок.
— Успеете. Тут до платформы двадцать минут пешком.
Гостеприимство в этом доме работало по расписанию пригородных поездов.
Марина ушла в летнюю кухню за солью.
Свекровь стояла у стола и крутила фарш через мясорубку — Юлику на котлеты, он шашлык не ест. Телефон лежал рядом на клеёнке, на громкой: руки в мясе, кнопку не нажмёшь.
— Зоя, ты меня слушай, — говорила Нина Петровна в трубку. — Ночевать я её не пущу ни в жизнь! Один раз пустишь, второй раз пустишь, а на третий она сюда чемодан привезёт. И начнётся: я тут прописана, я тут доля.
В трубке что-то дребезжало.
— Да какая доля, Зоя, оформлено на меня, я у нотариуса сидела! Вот пусть на электричке и катается, ей полезно. А мясо привезла — ну и хорошо, мясо не помешает. Мясо мы съедим.
Марина взяла соль. Вышла.
Дверь она прикрыла аккуратно, без стука.
Считать Марина умела — двадцать два года в бухгалтерии, у неё в голове всё сходилось само, без калькулятора. Бабушкина двушка в Туле, полученная по наследству в двадцать первом, ушла за пять двести. Из них три четыреста в мае двадцать четвёртого она перевела прямо на счёт продавца этой самой дачи — Ковалёву Андрею Ивановичу, по письменной просьбе Нины Петровны в мессенджере, которая до сих пор не удалена. Серпуховская двушка свекрови дала четыре девятьсот. Тамара добавила триста. Восемь шестьсот — цена по договору. Баня, семьсот восемьдесят тысяч, — отдельно, прошлым летом, тоже с её карты, четырьмя платежами.
Олег в эти цифры не вложил ни рубля. У Олега в то лето были литые диски за квартальную премию.
Стол накрыли в шесть. Сели: свекровь во главе, Тамара в новом халате до пола, Юлик с телефоном у самой тарелки, Гена — брат свекрови — с солёным огурцом в руке, и Николай, бригадир, который строил баню, а теперь жил через три участка и был приглашён «по-соседски».
Тамара разлила компот и первая же сказала:
— Мам, а ты им покажи спальню наверху, где обои с птицами. Мариночка ж не видела.
— Успеет посмотреть, — отрезала Нина Петровна. — Не жить же ей тут.
Гена откусил огурец.
— Смородину-то у забора не так обрезают, — сказал он в никуда.
Дальше пошло по накатанной. Нина Петровна рассказала соседке через стол, как они с Томочкой «на всём экономили, чтобы дом поднять». Потом — как Юлику надо отдельную комнату, потому что «мальчик растёт, ему учиться». Потом дошла до главного.
— А как меня не станет, дом Томочке с Юликом отпишу. Олежек-то в квартире живёт, ему хватит.
Олег изучал узор на клеёнке.
— В моей квартире, — сказала Марина.
— Что?
— Олег живёт в моей квартире. Купленной в шестнадцатом году. До нашего знакомства.
Нина Петровна отложила ложку и посмотрела на невестку так, как смотрят на муху в компоте.
— Ах ты ж, посчитала! Всё-то у вас, у грамотных, посчитано! Пришла на всё готовенькое, сына мне забрала, а теперь ещё и меряет!
— Мам, — сказал Олег.
— Молчи! Я мать! Я тебя на ноги поднимала одна! — Она развернулась обратно к Марине. — Детей не нарожала, вот и лезешь в чужой дом! Живёте как два сыча, ни внуков, ни радости, одна работа твоя проклятая!
Марина положила нож на клеёнку.
— Два сыча?
— Два! И не смотри на меня своими глазами! Тут мой дом, слышишь? Мой! И ночевать в нём будет тот, кого я пущу. А ты как приехала, так и уедешь. Дача не резиновая!
Юлик поднял голову от телефона второй раз за вечер. Николай перестал жевать.
— Хорошо, — сказала Марина.
— Что «хорошо»?
— Уедем. Мясо оставляем, оно уже на угли пошло.
— Вот и правильно! А то ишь, кто платит — ещё вопрос!
— Мясо — шесть двести. Уголь — четыреста тридцать. Торт с ленточкой в коробке — триста сорок, по акции.
— Да сколько там того мяса! — взвилась свекровь. — Ты мне тут копейками не тычь! Я в этот дом свою кровь вложила, свою квартиру продала, каждую доску сама принимала!
— И баню сами принимали?
— И баню!
Николай отставил стакан с компотом.
— Дак за баню-то Марина Сергеевна платила, — сказал он буднично. — Я ей чеки все отдавал, четырьмя частями шло. Она ещё сруб просила пересчитать, я пересчитывал.
Стало тихо.
— Ты, Коля, лезешь не туда, — сказала Нина Петровна.
— Дак я не лезу, я про чеки.
— А то, что я эти твои три четыреста ещё в позапрошлом году отработала, пока Юлика по врачам таскала, — это как?! — Свекровь ударила ладонью по столу. — Я на них…
И осеклась.
Поздно. За столом цифру услышали все семь человек, включая соседку через сетку.
Хозяйка дачи впервые за вечер вышла из режима «я тут распоряжаюсь» и оказалась в режиме «кто это сказал».
— Три четыреста, — повторила Марина. — Да. Пятнадцатое мая двадцать четвёртого года, перевод на счёт Ковалёва Андрея Ивановича, назначение платежа — «оплата по договору купли-продажи за Нину Петровну».
Она достала телефон. Открыла приложение банка, повернула экран к свекрови. Держала ровно, не убирая.
— А вот ваше сообщение. Четырнадцатое мая, двадцать три часа одиннадцать минут. «Мариночка, ты переведи прямо Ковалёву на счёт, а оформим на меня, так надёжнее. Расписку напишу, не сомневайся».
— Мам, — сказала Тамара тихо. — Ну ты же сама просила Марину перевести. Ты мне тогда звонила и говорила, что своих не хватает миллиона на три.
— Тома!
— Ну а что «Тома». Было же.
Гена аккуратно отодвинул от себя рюмку. Потом положил вилку рядом с тарелкой и стал смотреть в сторону забора.
Марина встала. Прошла к своей сумке на скамейке. Достала оттуда один лист — не папку, один — и положила на клеёнку между салатом и блюдом с луком.
— Расписка. Ваша рука, ваша подпись. «Обязуюсь вернуть Марине Сергеевне три миллиона четыреста тысяч рублей в срок до первого августа две тысячи двадцать шестого года». Это копия. Оригинал у меня дома.
Нина Петровна не взяла лист. Она смотрела на него сверху, как на квитанцию за свет с чужой фамилией.
— Так это ж… это ж формально! Это ж чтоб ты успокоилась!
— Первое августа — суббота. Через неделю.
— Дом на мне оформлен! Я у нотариуса была!
— Дом на вас. Долг тоже на вас. Это разные бумаги, они друг другу не мешают.
— Олежек! — Свекровь развернулась к сыну. — Ты слышишь, что твоя жена делает? Родная кровь — это святое, а она мать твою в суд!
— Святое? — сказала Марина.
Олег поднялся.
— Я покурю, — сказал он и пошёл к машине.
На любой семейный вопрос у Олега был один ответ, и он был с фильтром.
— Деньги от продажи бабушкиной квартиры — мои личные, — сказала Марина ровно. — Наследство в браке не делится, Олег к ним отношения не имеет и претендовать не может. Долг ваш личный, не общий, не Тамарин. Не вернёте первого — в понедельник иск. Плюс проценты за просрочку по триста девяносто пятой статье, они капают с каждого дня.
— Да ты… да ты змея! — Нина Петровна поднялась со стула, и стул проехал по плитке. — Ноги моей больше…
— Ваши ноги. Ваша дача.
Свекровь дошла до крыльца и села на нижнюю ступеньку, боком, так и не поднявшись в дом.
Марина взяла со стола ключ от калитки — тот, который ей выдали два года назад «на всякий, ты ж всё равно тут по стройке бегаешь», — и положила его на клеёнку рядом с копией.
— Ключ не нужен. Мясо переверните, пригорит.
Тамара догнала её у калитки.
— Марин, ну ты подожди. Мам сейчас отойдёт, она ж не со зла.
— Первое августа, — сказала Марина. — Скажи ей, чтобы не тянула, в суде дороже.
Олег сидел в машине, стекло опущено. Всю дорогу до платформы он молчал, а на платформе сказал:
— Ты могла бы не при Николае.
— Могла бы, — согласилась Марина.
Электричка была в двадцать один сорок. Успели.
Первого августа денег не пришло. Третьего написал Николай — у него дом через три участка, вся дачная почта идёт через него: перед калиткой Нины Петровны появилась табличка «Продаётся», объявление она выставила сама, за девять три. Смотреть приезжали дважды, оба раза уехали быстро: газ по участку не проведён, а с этим до дороги никто связываться не хочет.
Десятого Марина отнесла иск. Тринадцатого свекровь позвонила первый раз — говорила про больное сердце, про то, что она мать, что Юлику надо на подготовительные, и что «люди-то не звери». Про три четыреста не сказала ни слова. Марина ответила «ясно» и положила трубку. Пятнадцатого пришёл перевод — двести тысяч, с подписью «в счёт долга». Уже что-то.
Тамара с Юликом от бабушки уехали в свою Балашиху раньше срока. Гена в тот вечер до конца застолья не досидел, а через месяц, по словам Николая, ставил забор соседке через сетку — той самой, которая всё слышала. Соседка теперь при каждой встрече спрашивает, чем кончилось.
Олег живёт у матери на даче, «пока всё не уляжется». Звонил четыре раза: сначала за зимней курткой, потом за удочками, потом просто. Сказал, что мать плачет и что надо бы «по-человечески».
— По-человечески — это через кассу, Олег, — сказала Марина и перестала брать трубку с её же старого номера, который она когда-то оплачивала. Заседание назначили на сентябрь. В субботу она купила два килограмма шеи и уехала с ней к подруге на шесть соток. Расписку убрала в сумку, к паспорту.
Свекровь наотрез отказалась внучку взять к себе (гл.2)