— Ты вещи свои из материной комнаты вынеси, мне с дороги лечь надо!
Нина отложила ручку.
Тамара стояла в дверях веранды, в дорожной кофте, с телефоном в кулаке. Приехала в среду из Москвы, с двумя чемоданами и коробкой, перетянутой бельевой верёвкой. Дом был отцов, в Слободе под Клином. Нина прожила в нём всю жизнь и как раз сводила июльские остатки по двум конторам, которым помогала с отчётностью.
— Комната не пустая, — сказала Нина.
— А что там у тебя? Машинка швейная да коробки. В сарай снесёшь.
— Там ещё шкаф.
— Нинк, ну ты как не родная. Я четыре часа тряслась.
Тамара прошла мимо, не дожидаясь ответа. Открыла дверь в переднюю, встала посреди комнаты и померила её шагами: от окна до печки — семь.
— Кровать вот сюда. Машинку в сарай, шкаф Костику отдашь, ему в гараж сгодится.
Нина стояла в коридоре.
— Занавески я свои повешу, московские, — Тамара уже подцепила ногтем крючок тюля. — А эти выброси, серые какие-то, как в поликлинике.
— Оставь крючки, они старые.
— Ой, всё у тебя старое.
К двум пришла Валентина, младшая, — через две улицы, со своей банкой огурцов, хотя огурцы у Нины стояли на веранде в трёхлитровой. Следом Пётр, Валин муж, в футболке с надписью какого-то рыболовного магазина. Он поздоровался со всеми сразу, одним словом, и сел с краю.
— Ну что, Тома, надолго к нам? — спросила Валя.
— Насовсем, Валюш. — Тамара развязала на коробке верёвку и стала выставлять на стол свои банки: кофе, чай в жестянке, сахарозаменитель. — Меня же выставили. Родной сын выставил. Оленька его так настропалила, что мне в собственной квартире стакана воды не подавали.
Валя поставила огурцы. Не открыла.
— А квартира на ком?
— На Серёженьке. Я ж по-хорошему хотела, по-родственному оформила. Вот и получила по-родственному.
Тамара выпрямилась и оглядела веранду.
— Клеёнку эту надо менять. И холодильник у тебя, Нин, гудит, я вторую ночь не сплю. Костику скажем, пусть посмотрит.
— Холодильник восемь лет гудит.
— Вот и я говорю.
Она пошла в огород. Нина видела в окно, как сестра идёт вдоль грядок и загибает пальцы.
— Свёклу зря на солнце посадила! — донеслось от забора. — Тут я в следующем году зелень пущу, а свёклу — вон туда, к малиннику!
Пётр вышел на крыльцо курить.
Тамара вернулась, вымыла руки и по-хозяйски открыла Нинин холодильник.
— Фарш есть. Котлет накручу на всех, чего он лежит.
— Это на завтра.
— Завтра ещё купишь.
Она вывалила фарш в миску, шлёпнула туда яйцо, стала месить. Телефон положила рядом, на клеёнку.
— Значит, так, — сказала Тамара, не поднимая головы. — Я в передней, там мне и печка, и окно на дорогу. Валька с Петей, если что, в задней могут ночевать, там две кровати. Костику мансарда — он всё равно наездами.
Раздача комнат шла бодро, будто ключи уже лежали у неё в кармане.
— А я где? — спросила Нина.
— А ты в маленькой. Ты одна, тебе много не надо.
Валя посмотрела на Нину. Нина не ответила.
Мать умерла в феврале девяносто пятого. Отца схоронили за четыре года до этого. В доме тогда жила Нина — она и ходила за матерью последние два года, и белья настиралась, и в район за лекарствами наездилась. Тамара приехала на похороны на два дня, Валя приходила через день. Про наследство никто не заговорил ни разу: делить в те годы было нечего, дом стоял с прогнившим полом в сенях, а на памятник собирали всем посёлком.
Заявление нотариусу Нина подала одна, в июле. Никто больше не подал. Свидетельство ей выдали в девяносто шестом, а когда завели реестр, дом в нём записали за ней одной. С тех пор тридцать лет она платила налог на дом и на двенадцать соток. Крышу перекрывали в девятнадцатом — двести четырнадцать тысяч. Скважину били в шестнадцатом — девяносто две. Газ подводили в одиннадцатом, с трубой и котлом вышло двести восемнадцать. Памятник матери поставили в две тысячи пятом, сорок одна тысяча, Тамара прислала пять и просила сфотографировать, как получилось.
— Мам, а помнишь, ты мне ключ давала, когда я к тебе с Костей на всё лето приезжала? — Валя сказала это как бы в воздух. — Косте тогда четыре было.
— Пять, — сказала Нина.
— Пять. И потом каждое лето. И в первый класс ты его отсюда вела, Нин.
Тамара месила фарш громче.
Мимо забора прошла Люся с соседней улицы, остановилась, увидела Тамару в окне и зашла на веранду.
— Тамар! Ты ли? Сколько лет!
— Люсь, здравствуй, родная. Погостить вот приехала, к сестре, на воздух. — Тамара улыбнулась. — В Москве духота, дышать нечем.
— Надолго?
— Да как пойдёт. Недельки на три.
Люся посидела пять минут, взяла у Нины пару кабачков и ушла.
Тамара проводила её взглядом до калитки и сразу перестала улыбаться.
— Всё вынюхивает.
В половине четвёртого во двор зашёл Витя-кровельщик — сын покойного бригадира, живёт у станции. Постучал по косяку.
— Нин Петровна, я за болгаркой. Вы её весной брали.
— В сарае, на верстаке.
Тамара оживилась.
— А это вы нам крышу делали? Хорошо сделали, я вчера смотрела — ни капли.
— Мы. В девятнадцатом.
— Дорого небось встало? Мы вот всей роднёй тогда собирали.
Витя посмотрел на неё непонимающе.
— Дак за всё Нина Петровна платила. Я ей чеки отдавал, на металл, на плёнку и на работу отдельно. До копейки. Она у меня в тетрадке расписывалась.
— Ну, значит, я путаю, — Тамара опустила глаза в миску.
— Болгарку заберу?
— Забирай, — сказала Нина.
Витя ушёл. Пётр на крыльце закурил вторую.
Телефон на клеёнке зазвонил. На экране было написано «Серёженька».
Тамара вытянула руки — по локоть в фарше.
— Нин, нажми! Нет, погоди, у меня руки, я локтем.
Она ткнула локтем в экран.
— Алло! Серёж, у меня руки заняты, говори громче!
— Мам, ну хватит уже, — голос сына пошёл на всю веранду. — Ты неделю трубку не берёшь, Оля извелась.
— А что мне брать? Мне теперь одна дорога.
— Мам. Тебя никто не выгонял. Ты сама сказала: поеду к Нинке, она одна, дом большой, чего ему пустовать.
Валя медленно поставила чашку.
— Серёженька, я потом перезвоню.
— Погоди. Ты Оле что вчера писала? Про долю, про то, что человек есть на просмотр. Мам, ты вообще с тётей Ниной говорила или ты уже продаёшь?
— Серёжа!
— У тебя громкая, что ли, включена?
Тамара ткнула локтем ещё раз, попала не туда, потом ещё. Громкую связь она выключить не успела, и телефон честно доработал до конца за свидетеля.
Гудки. Тишина.
— Том. Какую долю? — спросила Валя.
— Свою! — Тамара выпрямилась, и фарш шлёпнулся обратно в миску. — Родительский дом на всех троих, а ты тут просто пожила подольше!
— Пожила, — повторила Нина.
— Именно! Тебе просто повезло, что ты при родителях осталась! А мы что, чужие? Я в этом доме родилась! Я в этой комнате уроки делала! У меня внуки, между прочим, двое, им бабка нужна с жильём, а не с чемоданом! А у тебя, Нина, ни мужа, ни детей, тебе и оставлять-то некому!
— Некому?
Нина закрыла тетрадь с остатками.
— Ой, только не начинай. Все знают.
— Ясно, — сказала Нина.
Во двор въехала «Нива». Костя вылез, вытащил из багажника мешок цемента, донёс до сарая и только потом поздоровался. Ему было сорок шесть, работал он электриком на две смены и приезжал через субботу.
— Тёть Нин, я калитку посмотрю, петля болтается.
— Костик! — Тамара просияла. — Иди сюда, дай на тебя посмотрю. Совсем взрослый.
— Здрасьте, тёть Том.
Он сел, налил себе воды из банки.
— Тёть Нин, — сказал он через минуту, — а вы дом продавать собрались?
Стало тихо.
— Нет, — сказала Нина.
— А тёть Тома вчера вечером мне звонила. Спрашивала, за сколько такие дома у нас уходят и нет ли у меня знакомого риелтора. Я думал, вы вместе решили.
Валя повернулась к сестре всем корпусом.
— Том. А мне ты вчера что говорила? Ты говорила — погощу и обратно, к внукам.
— Я говорила, что имею право!
— На что?
— Да мне за долю полтора миллиона дадут хоть завтра, Оленька уже человека нашла, он в августе смотреть…
Тамара осеклась.
Пётр очень внимательно посмотрел на банку с огурцами.
Нина встала. Прошла в маленькую комнату, открыла нижний ящик комода и вернулась с прозрачным файлом. Положила на клеёнку, рядом с миской.
— Это выписка. Заказала в мае, когда налог платила.
— Что мне твоя бумажка.
— Собственник один. Я.
— Ты обманом оформила!
— Заявление я подавала у нотариуса. Открыто. Все трое знали, что мать умерла, — говорила Нина ровно. — Наследство принимают в шесть месяцев. Кто не принял, тот не наследник. Срок восстанавливают тому, кто не знал о смерти. Ты мать хоронила, Тома. Ты в третьем ряду стояла, тебя Люська под руку держала.
— Я в суд подам! Мне юрист сказал — тридцать лет ничего не значит, кровь есть кровь!
— Подавай.
Нина взяла телефон, полистала и развернула экран к сестре.
— Октябрь двадцать третьего. Твоё.
На экране было: «Нинуль, ты бы на меня хоть треть отписала по-родственному, у нотариуса-то делов на час, тебе всё равно оставлять некому, а мне спокойнее».
— Ты его сохранила?! — Тамара дёрнулась к телефону.
— Сохранила. И ещё одно, где ты просишь пять тысяч на памятник вернуть, потому что ты «и так последнее отдала».
— Это было сто лет назад!
— Двадцать один год. Памятник стоил сорок одну.
Валя молча взяла со стола файл, посмотрела в выписку и положила обратно.
— И вот ещё что, — сказала Нина. — Дом получен в наследство. Такое имущество личное. Оно не делится ни с сёстрами, ни с мужьями, ни с внуками. Прописка — это не собственность, и прописывать я никого не собираюсь. Квартиру свою ты сама на Серёжу отписала, никто тебя за руку не тянул. Одиннадцать миллионов, если по нынешним ценам.
— Я мать! Я старшая!
— Ты гостья, Тома.
Тамара пошла к двери и села на табурет у печки, не дойдя двух шагов.
Пётр поднялся и объявил, что пойдёт посмотрит, не подтекает ли бак с водой. Бак не подтекал тридцать лет.
Валя встала, накрыла миску с фаршем крышкой и убрала в холодильник.
— Котлеты потом, — сказала она.
Костя вышел и стал прикручивать петлю на калитке. Стучал долго, дольше, чем нужно.
— Автобус в пять двадцать, — сказала Нина. — Есть ещё в семь десять, с пересадкой в Клину.
— Я тебе этого не прощу.
— Как тебе угодно.
Тамара просидела у Вали одиннадцать дней. Уехала после того, как потребовала у Петра тысячу на такси до станции и услышала, что тысячи нет. В Москву её забрал Серёжа, на машине, молча. Люся всё это принесла Нине через забор — у неё дочь живёт в том же доме на Бибиревской, двумя подъездами дальше.
Спит Тамара в проходной комнате, на диване. Ольга выделила ей отдельную полку в холодильнике, и Тамара рассказывает соседкам по лавочке, что вернулась «поближе к внукам». Риелтор с той стороны, видимо, тоже больше не перезвонил.
Пётр позвонил через неделю, спросил, не нужно ли чего по хозяйству. Нина сказала, что нужно — дрова переложить. Он не приехал. Валя пришла один раз, посидела на веранде, съела два огурца из своей же банки и сказала: «Я ж тебе сразу говорила — она с видами».
Костя стал заезжать каждую субботу. В прошлую врезал в дверь новый цилиндр, сам, без разговоров. Витя занёс болгарку обратно и спросил, не подварить ли трубу к осени.
Вторую связку ключей, ту, что тридцать лет висела у двери для гостей, Нина сняла с гвоздя и убрала в комод.
–Правду говорят: судьба и за печкой найдет, – сказала Ульяна