— Мам, ты же всё равно дома сидишь. Значит, июнь и июль твои.
Оксана разгладила ладонью лист в блокноте и поставила сверху число.
Воскресенье, седьмое июня, терраса дачи в Богородском районе. За столом дочь с блокнотом в клеточку, её муж Слава и одиннадцатилетний Тимофей, качавшийся на стуле.
Людмила Егоровна поставила на стол чайник.
— Убери, — сказала Оксана, не поднимая головы. — Мне блокнот положить некуда.
Чайник переставили на табуретку у стены.
— Значит, так. — Оксана расчертила лист на четыре части. — Первая неделя — Тимоша и Даша. Вторая — Мирон, Игорь привезёт в субботу. Третья — все трое, у нас со Славой дела. Четвёртая — Даша и Мирон, Тимошу я на сборы отдам.
— Это июнь, — сказала Людмила Егоровна.
— Июнь. Июль так же, только в конце сдвинем.
Слава кивал в такт, как будто слушал сводку по радио.
— На речку она с ними не пойдёт, — продолжала Оксана в стол. — Там глубоко. Пусть в тазу купаются, таз есть. Кашу Мирону варить на воде, Алёна на молоке не разрешает. Тимоше телефон отбирать после девяти.
Про мать она говорила в третьем лице. Ровно, без нажима, как про строчку в смете.
— Мама у нас крепкая, — сказала Оксана Славе. — Тридцать восемь лет в садике, по тридцать человек в группе. А тут трое.
— Я встаю в шесть, — сказала Людмила Егоровна.
— Ну и хорошо. Дети тоже рано встают.
— В шесть полив, потом теплица. В девять магазин в Каменках, это три километра туда и три обратно, автобус два раза в день. Потом обед, потом опять полив.
— Мам. — Оксана наконец подняла глаза. — Ты не работаешь. Это называется — дома сидишь.
Двадцать два года из тридцати восьми она отработала на младшей группе. Пенсия — двадцать шесть четыреста.
— Компот жидкий, — сказала Оксана, попробовав. — Ты сахар жалеешь?
— Сахар по акции брала. Три килограмма.
— Вот об этом я и говорю.
Тимофей качнулся и уронил вилку. Никто не поднял.
— И кровати. — Оксана перевернула страницу. — Ты в маленькой ляжешь, там всё равно один диван. Детям большую комнату, там прохладнее.
— В маленькой окно не открывается.
— Ну ты же не на весь день туда.
Слава встал, прошёлся до перил, посмотрел на грядки и сказал в никуда:
— Ну и хорошо, что все вместе. Летом-то.
Он так делал всегда: как только за столом начиналось, уходил к перилам и смотрел на грядки.
Оксана открыла морозильник в сенях. Не спрашивая, выставила на стол два пакета смородины и кусок мяса в плёнке.
— Мы это заберём. Тебе одной куда столько.
— Это на зиму.
— До зимы ещё нарастёт.
Людмила Егоровна убрала мясо назад. Оксана посмотрела на неё молча и закрыла дверцу ногой.
— Мам, не начинай.
— В июле у меня нет недель, — сказала Людмила Егоровна. — В июле я хотела съездить.
— Куда?
— К морю. С Галиной. На четыре дня.
Оксана поставила карандашом точку.
— Ну ты и придумала. Тебе шестьдесят четыре. Куда тебе к морю, ты давление мерила вчера?
— Мерила.
— Вот и мерь дома. А то так и будешь тут одна сидеть, пока не сляжешь.
Людмила Егоровна положила ложку на клеёнку. Помолчала одну секунду.
— Сляжу, — повторила она.
— Мам, я в хорошем смысле.
— Ясно.
Двенадцатого мая она слегла. Сто девяносто на сто десять, до телефона дошла по стене. Игорь не взял. Оксана взяла и сказала: выпей таблетку, мам, я сейчас никак, у Тимоши английский. Через сорок минут пришла Галина — крикнула через забор и не услышала ответа. Померила, вызвала скорую, три ночи спала на террасе в кресле.
— Я, между прочим, тоже устаю, — сказала Оксана. — Слав, в четверг привезёшь их после работы. Не в пятницу, в четверг.
— В четверг у меня склад до восьми.
— Значит, в восемь и привезёшь.
Слава кивнул грядкам.
К двум приехал Пётр — тот, что три года назад крыл дом и бурил скважину. Посмотрел насос, сел на край террасы, от компота отказался, взял огурец.
— Насос ваш ещё год пройдёт. Шланг только поменяйте.
— Спасибо, Петя.
— Мам, не лезь, — сказала Оксана. — Я с ним сама договорюсь, ты в этом не разбираешься.
Людмила Егоровна разбиралась. Крыша — сто восемьдесят тысяч, скважина — девяносто, забор со стороны Галины — сорок две. Всё после смерти мужа, всё с пенсии и с проданного его инструмента.
В четыре Оксана крутила фарш на котлеты. Телефон лежал на клеёнке на громкой — руки в мясе. Игорь говорил на всю террасу.
— Оксан, ну чего ты переживаешь. Двадцатого улетаете, десять дней, у вас всё оплачено.
— Оплачено. Только мне ещё до двадцатого дожить.
— Так мама возьмёт. Она всё равно дома сидит.
— Я ей уже расписала.
— Ну и всё. А лагерь этот… сорок пять тысяч за смену, ты серьёзно? Нет у нас таких денег.
Людмила Егоровна стояла у мойки со шлангом. Путёвки на двоих на десять дней она потом посмотрела, из любопытства: двести восемьдесят. Смена для Тимофея — сорок пять.
— Оксана, — сказала она. — Лагерь — сорок пять тысяч, и денег нет. А Турция?
Оксана вытерла руки о фартук и выключила громкую связь.
— Это другое, мам. Мы за год копили.
— За год.
— Мы имеем право отдохнуть.
— Имеете, — сказала Людмила Егоровна. — Я не спорю. Я спрашиваю, кто в это время имеет право отдохнуть у меня.
— Мам, ты будешь с внуками. Это не работа. Это счастье.
Игорь с Алёной приехали к семи, привезли пятилетнего Мирона и коробку с его вещами. Мирон сразу полез в теплицу дёргать усы у огурцов. Никто не остановил.
Игорь сел, налил себе компота и оглядел террасу так, как оглядывают чужой товар.
— Крышу-то надо будет менять.
— Крышу три года назад крыли, — сказал Пётр, доедая огурец. — Дак за крышу и за скважину Людмила Егоровна платила. Я ей все чеки отдавал, до копейки.
— Ну да, ну да. Я в смысле — потом.
— Потом, — Оксана открыла блокнот на чистой странице. — Кстати. Раз все собрались. Давайте по «потом» решим, чтобы после не бегать.
Галина как раз пришла — принесла банку подкормки для перцев, у неё в садовом магазине списывали просрочку. Встала у ступеньки, поставила банку и не ушла.
— Мам, — сказал Игорь. — Ты же не вечная. Дачу лучше на меня оформить, а Оксане квартиру. Так честнее. У меня ипотека, у неё двое, всё сходится.
— Восемь соток и дом, — уточнила Оксана. — И двушка на Автозаводе, сорок четыре метра. Мам, тут нет ничего плохого. Это чтобы потом без нотариусов и без судов.
Людмила Егоровна стояла с полотенцем в руках.
Дачу они с мужем взяли в две тысячи шестом. Когда его хоронили в восемнадцатом, нотариус объяснил детям, что вместе с долей идёт потребительский кредит отца. Оба написали отказ в тот же день. Кредит она догашала одна, сто девять тысяч, одиннадцать месяцев.
— А я тут при чём? — спросила она.
— Ты собственник, — сказала Оксана. — Пока.
Алёна перестала жевать.
— Мам, и по ипотеке ещё. — Игорь придвинулся. — Платёж двадцать восемь, Алёне часы урезали, в августе страховку платить. Ты бы хоть по десять в месяц. Тебе одной много ли надо.
— Игорь, — сказала Людмила Егоровна. — Первый взнос я тебе давала.
— Ну и что теперь, вспоминать?
— Шестьсот тысяч. В двадцать первом. Я гараж отца продала за четыреста пятьдесят и добавила своих сто пятьдесят.
— Да я эти твои шестьсот… — Игорь дёрнулся. — Да мы тебе… мы же тебе телевизор тогда…
Он осёкся. Стало слышно, как Мирон в теплице обрывает следующий ус.
— Телевизор, — сказала Людмила Егоровна. — Двенадцать тысяч, на день рождения. Спасибо.
— Игорь, — тихо сказала Оксана.
— Что «Игорь»? Я по факту. Мам, ну неудобно же — то на тебе, то не на тебе. Люди заранее оформляют.
— Люди, — повторила Людмила Егоровна.
Алёна положила вилку рядом с тарелкой. Негромко, но все услышали.
— Игорь, поехали, — сказала она. — Мирон, вылезай из теплицы.
— Куда поехали? Мы Мирона на две недели…
— Мирон едет со мной.
Слава ожил и заходил вокруг стола:
— Ну хватит, ну чего вы. Ну Оксан. Ну мам. Все свои же. Давайте котлеты поедим.
Галина за всё это время не сказала ни слова. Взяла банку, поставила её на подоконник в сенях и пошла к своей калитке.
Котлеты доели. График остался лежать на столе. Четыре клетки, все подписаны.
В понедельник Людмила Егоровна встала в шесть, полила, потом достала из шкафа конверт: свидетельства, выписки, паспорт, чеки Петра, которые за четырнадцать лет ни разу не выбросила. Автобус в семь сорок, до города час двадцать.
Галине она сказала одно:
— Съезжу по делу. Полей мне рассаду в обед.
Галина всё поняла в четверг, у нотариуса, и первым делом отказалась.
— Люда, не надо мне ничего, я и так похожу.
— Похожу — это не запись в реестре.
— Мне люди в глаза смотреть будут. Скажут, старуху обвела.
— Тогда пусть в договоре будет написано, что ты обязана. Обязанность — это не подарок.
Нотариус спросил трижды, понимает ли Людмила Егоровна, что делает. Справку из диспансера она привезла сама, в тот же день, не дожидаясь, пока попросят. Дачу оформили дарением. По квартире подписали наследственный договор: пожизненное содержание и уход — на Галине, квартира после — Галине. Право распоряжаться квартирой Людмила Егоровна за собой сохраняла и в этом расписалась отдельно.
Детям она не сказала ничего.
Двадцатого Оксана со Славой улетели. Внуков на десять дней взяла мать Славы — та самая, которая плохо себя чувствует и с детьми не может. За десять тысяч в неделю смогла.
В конце июля Оксана позвонила без «привет».
— Мам. Слава в субботу за газонокосилкой ездил, председатель ему сказал: Галина Ивановна заявление подала, участок теперь её. Это как?
— Это так, — сказала Людмила Егоровна.
— Ты подарила дачу соседке?
— Да. Восемнадцатого июня зарегистрировали.
Оксана приехала на следующий день, к обеду, одна. Села за тот же стол, положила перед собой телефон экраном вниз.
— Мам, ну ты же не серьёзно.
— Серьёзно.
— Она тебе кто? Продавщица из садового. Ты её через забор двадцать лет знаешь.
— Двадцать два года. Она мне скорую вызывала двенадцатого мая. Три ночи в кресле спала.
— Мам, я объясняла, у Тимоши было…
— Английский, — сказала Людмила Егоровна. — Я помню, ты сказала.
Оксана перевернула телефон, посмотрела на экран и убрала руку.
— Я была у юриста. Две тысячи консультация.
— И что он сказал?
— Что ты дееспособна. Что дарение исполнено и зарегистрировано, а оспорить можно только через порок воли, а у тебя справка. И что на квартиру… — Оксана остановилась. — Что там наследственный договор. Мам, что это вообще такое?
— Договор у нотариуса. Галина Ивановна меня содержит и досматривает, квартира после переходит ей. Распоряжаться квартирой я при этом могу и дальше — это отдельным пунктом.
— Мы твои дети. У нас есть право.
— Право у вас было в восемнадцатом. Вы оба от него отказались письменно, при нотариусе, из-за отцовского кредита.
— Это другое!
— И обязательная доля есть только у нетрудоспособных. Тебе тридцать восемь, ты менеджер в фирме. Игорю тридцать пять, он начальник смены на складе. Юрист вам это сказал, я уверена.
Оксана открыла рот и не возразила. Замолчала первой.
Через минуту пошла по другой дороге.
— Тимоша плакал, — сказала она. — Спросил: бабушка нас разлюбила?
— Он не спрашивал.
— Спрашивал.
— Оксана. Тимоша у меня в мае две недели прожил и ни разу не заметил, что я вечерами лежу. Это не он спрашивает.
— Значит, так. — Оксана выпрямилась. — Внуков ты больше не увидишь. Раз ты такая.
Людмила Егоровна сняла с гвоздя полотенце и повесила ровно.
— Значит, не увижу.
— Мам, мы всё поняли. — Уже в дверях, другим голосом, тёплым. — Давай ты к нам на зиму. У Даши в комнате раскладушка стоит. Будешь с нами.
— Я зимую у себя, — сказала Людмила Егоровна. — Двадцать шесть зим.
Звонить стали по три раза в день. Оксана с утра, деловито: ты как, давление мерила. Игорь вечером, про платёж и про то, что мать могла бы и по-человечески.
Четвёртого августа Людмила Егоровна с Галиной уехали в Кабардинку. Четыре дня, автобус, гостевой дом по две пятьсот с человека. Двенадцать лет она не была на море и восемнадцать не ночевала не в своей постели. Оксана в эти дни звонила шесть раз, трубку никто не брал.
Игорь приехал сам, без Алёны, в середине августа. Посидел двадцать минут и попросил двадцать тысяч на страховку. Ему было сказано: нет. Он ушёл, не допив компот, и потом передавал через Оксану, что мать его вычеркнула. Алёна привозит Мирона сама, по средам, забирает в четверг вечером и всегда оставляет пакет — крупа, масло, творог. Вслух об этом ни разу не сказала.
Слава в конце августа привёз Тимофея, остался, поменял шланг на насосе и сказал в грядки: «Ну и правильно, чего уж». Больше не сказал ничего.
К сентябрю Оксана перешла на сообщения: «мам, привезём Дашу в субботу, заберём в воскресенье, нормально?». Раньше она писала «привезём».
Пётр теперь ставит Галине новую калитку. Взносы Галина платит сама, счётчик переоформила в июле, а грядки они делят как делили: левые Людмилы Егоровны, правые её.
На кухонном подоконнике в городе стоят три горшка с фиалками — розовая, белая и та, которую в садовом зовут химерой. Собиралась всю жизнь, и всё было некогда.
На дверце шкафа висит лист в клеточку. Субботы и среды подписаны именами внуков, на неделю вперёд, по договорённости. Людмила Егоровна взяла карандаш и вписала в пустую клетку последней недели августа одно слово: «моё».
Назвал её «надежным человеком» и скинул всю заботу о больном отце