— Оль, ты только не заводись.
В трубке, за спиной мужа, кто-то громко смеялся и звенел посудой. Её посудой. Этот дребезг Ольга узнала бы из тысячи — чашки у неё стояли стопкой и вечно съезжали.
— Что случилось?
— Зоя приехала. С Колей и с Алиской.
— Приехала куда?
— Ну… к нам.
Ольга отложила ручку. На мониторе третий день висела сверка, которая не сходилась на четыреста тридцать два рубля. Не на миллион. На четыреста тридцать два.
— Витя. Двадцать пятое августа. У меня требование из налоговой, у Мишки через неделю первый класс, у Катьки смены через день.
— Оль…
— Они где сейчас?
— На кухне. Чай пьют.
Людмила Петровна за соседним столом молча отодвинула от неё кружку.
— Ты знал?
— Оль, ну…
— Ты знал?
— Зойка звонила. Дней десять назад.
— И?
— И я сказал: конечно, приезжайте, места полно.
— Места полно, — повторила Ольга. — Витя, у нас трёшка, комнаты по двенадцать метров, живут четыре человека. Один из них первоклассник. Где полно?
— Так на пару дней. Перекантуются и снимут что-нибудь.
— В Москве. В конце августа.
— Ну да.
Ольга положила трубку и минут пять смотрела в окно на Ярославку.
— Оль, у тебя лицо, — сказала Людмила Петровна. — Может, водички?
Всю дорогу от метро Ольга репетировала. Она умела формулировать так, чтобы человек понял с первого раза, — двадцать шесть лет в бухгалтерии кого угодно научат. План был простой: мы вам очень рады, у нас тесно, вот телефон гостиницы у метро, я сама забронирую и оплачу.
Она открыла дверь и споткнулась о чемодан.
Чемоданов было три. И ещё две клетчатые сумки, коробка, перемотанная скотчем, рюкзак и почему-то ведро. Из кухни пахло жареными котлетами.
— Оля-я-я! — Зоя выплыла в коридор, вытирая руки о её фартук. — Оленька, здравствуй, родная!
И обняла — крепко, всем телом, так, что батон хрустнул.
— Здравствуй, Зоя.
— Мы тебе котлет нажарили! И салат покрошили. Ты голодная небось, я по себе знаю: приду со смены — и сил ни на что.
Из ванной вышел Коля с разводным ключом.
— Кран у тебя тёк. Я прокладку поменял. Ты в курсе, что он года три тёк?
— Три с половиной.
— Ну вот. Теперь не течёт.
Из маленькой комнаты выглянула Алиса — семнадцать лет, тоненькая, глаза в пол-лица.
— Здравствуйте, тётя Оля. Простите, пожалуйста, что мы так на вас свалились.
Ольге на секунду стало стыдно. Ровно на одну секунду. А потом она увидела, что в маленькой комнате разложен диван, на нём чужое одеяло, её швейная машинка сдвинута в угол, а на гладильной доске стоит чей-то косметичка.
— Ничего, — сказала Ольга. — Располагайтесь.
Ночью она вытащила Виктора на балкон.
— Объясняй.
— Оль, чего объяснять. Алиска поступила. В медколледж, на бюджет, между прочим. Из Липецка — и на бюджет.
— Молодец Алиса. Дальше.
— Общежитие дают только с двадцать второго сентября. У них там этаж затопило, заселение перенесли.
— А до двадцать второго?
— Хотели квартиру снять. Позвонили по объявлению, отдали агенту пятьдесят тысяч предоплаты, а квартиры не оказалось. Ни агента, ни квартиры.
Ольга помолчала.
— И ты сказал — приезжайте.
— А что мне было сказать? — Виктор вдруг повысил голос, чего почти не делал. — Оля! Девчонке семнадцать лет!
— Я не про Алису. Я про то, что ты со мной не поговорил.
— Потому что я знал, что ты скажешь.
— И что бы я сказала?
— То же, что в восьмом году.
Вот тут Ольга замолчала по-настоящему.
В две тысячи восьмом Зоя с Колей тоже приезжали. Алиске было три месяца, и в Липецке ей нашли что-то по сердцу — Ольга даже диагноз не запомнила, запомнила только Зоин голос в трубке, глухой и ровный, как у человека, который очень боится сорваться. Их направили на обследование в Москву, на Ленинский. На неделю. Ну, может, на две.
А у Ольги тогда был ремонт. Настоящий, с ободранными стенами, с мешками в коридоре, с пылью на зубах. И Виктора как раз сократили. И Ольга сказала в трубку — очень мягко, она хорошо помнила свою интонацию:
«Зоенька, у нас такой кошмар, ты не представляешь. Ты же с грудным ребёнком. Я вам гостиницу нашла, недорогую, прямо у Павелецкого, вам так удобнее будет».
Они прожили в той гостинице девятнадцать дней.
Ольга к ним не съездила ни разу. Один раз собралась, купила пакет яблок — и не поехала, потому что было воскресенье, а в воскресенье она мыла окна.
Зоя потом звонила. На Новый год, на день рождения, на Восьмое марта. Ни разу за семнадцать лет ни слова про ту гостиницу не сказала.
Иногда Ольга думала: лучше бы сказала.
— И чем я их кормить буду? — спросила она на балконе. — Ты представляешь, сколько на Мишку в сентябре уйдёт? Форма, физкультурная, сменка, ранец, тетради, шторы в класс, цветы учителю, потом ещё сбор на нужды класса.
— Оль, они не объедят.
— Я не про объедят. Я про то, что я домой прихожу в восемь. И теперь в моей квартире будет семь человек, из которых троих я не звала.
— Пару дней потерпишь?
— Потерплю, — сказала Ольга. — Я всю жизнь терплю.
Ушла с балкона и в коридоре наступила на чужой тапок.
Разбудил её запах. Половина шестого, из кухни тянуло блинами.
Ольга вышла злая, непричёсанная, готовая сказать что-нибудь такое, о чём потом придётся жалеть. Зоя стояла у плиты в переднике, с полотенцем на плече.
— Ой, разбудила? Оль, прости, я тихонечко!
— Зоя. Полшестого.
— Так я в садике двадцать лет к шести встаю, у меня организм сам просыпается, хоть тресни. — Она подвинула тарелку. — Садись, поешь горяченького. С творогом. Мишке отдельно сделала, без сахара, Витя говорил, у него зубы плохие.
Ольга села. Блин был тонкий, кружевной, с хрустящей каймой. Она сама готовила неплохо, но так не умела.
— Оль, — сказала Зоя, не оборачиваясь. — Ты скажи сразу, если мешаем. Я не обижусь, мне прямо надо.
— Не мешаете.
И тут же на себя разозлилась.
К обеду выяснилось следующее.
Зоя привезла три сумки. Соленья, тушёнку домашнюю, сало, мёд в трёхлитровой банке, яблоки и пять килограммов гречки.
— Зой, гречка зачем? В Москве гречка есть.
— В Москве она невкусная.
Коля привёз инструменты. Полный чемодан. Тот самый, о который Ольга споткнулась.
— Он всегда так, — виновато сказала Зоя. — Без работы дуреет. Ты его нагрузи, а то он тебе весь дом переделает.
Алиса привезла Мишке конструктор. Коробка была чуть не с неё саму.
— Это чего? — Мишка держал её и не верил.
— Тебе. С первым классом.
— Так первое сентября ещё не было.
— Ну, авансом.
Он посмотрел на бабушку: можно? Ольга кивнула. И полтора часа в квартире стояла тишина: Мишка строил космодром, а семнадцатилетняя девица сидела рядом на полу и подавала детальки.
— Мам, ну ты чего? — сказала вечером Катя, стягивая кроссовки. — Нормальные люди.
— Нормальные.
— Тётя Зоя мне борщ оставила. Я с работы прихожу — борщ. Мам, ты понимаешь, что мне последний раз кто-то оставлял борщ, когда я в школе училась?
— Я тебе оставляю.
— Ты оставляешь и говоришь: в холодильнике. А она налила, поставила и рядом села. Это разное.
Ольга открыла рот. Закрыла.
— Ты меня упрекаешь?
— Мам, нет. — Катя обняла её сзади, как в детстве. — Просто ты вторую неделю ходишь с таким лицом, будто нас захватили. А у нас просто стало на три человека больше и на одну проблему меньше.
— Какую проблему?
— Мишку из школы кто забирать будет? Продлёнка в первом классе до трёх. Я до восьми, ты до семи, дед в разъездах.
Ольга думала об этом с июня. И ничего не придумала.
— И?
— И Алиса сказала, что у неё пары до половины второго.
«Пара дней» кончились в пятницу.
В пятницу Коля с Зоей объехали три квартиры. Первая — восемьдесят пять тысяч в месяц плюс комиссия и залог. Вторая — только семье с московской пропиской. Третья оказалась комнатой в коммуналке, и хозяйка сказала: «Приезжие? Тогда сто процентов вперёд и без ребёнка».
Они вернулись в девять вечера. Зоя молча повесила куртку и пошла жарить картошку.
Коля сел на табуретку в прихожей.
— Оль. Мы завтра съедем. Я хостел смотрю, там койка тысяча двести.
— Койка.
— Ну да.
— А Алиса?
— А Алиску мы… — он потёр лицо ладонью. — Придумаем.
Из кухни, не выходя, крикнул Виктор:
— Никаких хостелов! Коль, ты что? Живите до общаги, и разговор окончен!
Ольга стояла в двух шагах и слышала каждое слово. Её опять никто не спросил.
Она ушла в комнату, села на кровать и минуты три просто дышала. Потом вернулась и сказала:
— Никаких хостелов.
Виктор посмотрел на неё с благодарностью, и от этой благодарности стало ещё противнее. Потому что сказала она это не по доброте. Она представила Колю на койке за тысячу двести — и вспомнила гостиницу у Павелецкого.
Дальше пошло странное.
Во вторник Ольга пришла с работы и обнаружила, что балконная дверь закрывается. Просто закрывается. Она не закрывалась с позапрошлой зимы, её подпирали шваброй.
— Коль, ты?
— Петли просели, — сказал Коля из-за газеты. — Подтянул и уплотнитель поменял. Двести рублей уплотнитель, я на чеке сумму написал.
— Какой чек, Коля.
— Ну как какой. Я на твои деньги ничего покупать не буду.
В четверг у Мишки появился стол. Настоящий, из широкой доски, поставленной на подоконник, с боковиной под тетради. Мишка до этого делал палочки на кухне, между солонкой и чайником.
— Дядь Коль, а это насовсем?
— Насовсем.
— А если я его исчиркаю?
— Значит, будет исчирканный.
В субботу Зоя перемыла все шесть окон, включая балконное, до которого Ольга не добиралась два года. В воскресенье Коля влез в электрощиток, и в коридоре перестал моргать свет.
— Зой, прекратите.
— Что прекратить?
— Вот это всё. Мы вас не для этого пустили.
Зоя выпрямилась над тазом.
— Оль. А ты попробуй месяц пожить у чужих людей и ничего не делать. У тебя сердце лопнет.
— Вы не чужие.
— Ну и не мешай.
А четвёртого сентября Ольга открыла дверь и поняла, что кухня стала не её.
Крупы стояли в других банках, подписанные маркером. Специи с верхней полки исчезли. Кастрюли переехали в другой шкаф. Турка, которую ей подарили на пятидесятилетие, куда-то делась.
— Зоя! Где моя турка?
— В нижнем ящике, я туда всю мелочь сложила. Оль, у тебя же неудобно было…
— А специи?
— Так они слежались все. Я понюхала — от них уже ничем не пахнет, только банки место занимают.
— Ты. Выбросила. Мои специи.
— Оль, им лет пять!
— Зоя! — Ольга сама услышала, как у неё сорвался голос. — Это моя кухня! Двадцать лет моя! Я в темноте могу всё найти! А теперь я прихожу и не знаю, где у меня соль!
В коридоре стало очень тихо. Из комнаты выглянул Мишка и тут же спрятался.
Зоя постояла, вытерла руки и сказала:
— Соль в верхнем справа.
И ушла.
Два дня она разговаривала с Ольгой только по делу. Доброе утро. Спасибо. Приятного аппетита. Готовила, мыла, стирала — и молчала.
На третий вечер Ольга сама пришла на кухню, села напротив и сказала:
— Зой. Я не из-за специй.
— Я знаю.
— Знаешь?
— Оль, я двадцать лет в детском саду. Там сто сорок детей и восемь женщин на одной кухне. Я такие крики каждую неделю слышу. — Зоя пожала плечами. — Ты просто устала. И тебе некуда деться в своём же доме.
— Я тебе нагрубила.
— Ну нагрубила. Я тебе банки переставила. Квиты.
Тридцать первого августа Ольга полдня простояла в очередях за сменкой и вернулась в семь. На кухне работал цех.
Зоя лепила пирожки. Алиса гладила Мишке рубашку. Мишка сидел на табуретке в новых брюках, страшно гордый, и не шевелился, потому что ему велели не мять.
— Оль, ты цветы купила?
— Утром у метро возьму.
— Утром у метро георгины по три с половиной тысячи, — сказала Алиса. — Я смотрела. Мы с дядей Витей на рынок съездили, там девятьсот.
На подоконнике стоял букет. Огромный, растрёпанный, оранжево-красный, с мокрой газетой внизу.
— Сколько я вам должна?
— Оля, — сказала Зоя, не поднимая головы от теста, — не начинай.
— Я серьёзно спрашиваю.
— И я серьёзно прошу.
Линейка была в девять.
Катя отпросилась до одиннадцати. Ольга взяла полдня за свой счёт. Виктор надел пиджак, в котором последний раз был на Катиной свадьбе, и пиджак стал ему тесен в плечах.
А ещё пошли Зоя, Коля и Алиса. Ольга их не звала — они просто оделись вместе со всеми.
— Вам-то зачем? — не поняла она в лифте.
— Как зачем? — искренне удивилась Зоя. — Мишка в первый класс идёт.
Во дворе было тесно и жарко, пахло гладиолусами и лаком для волос. Первоклашки стояли неровным рядком, банты качались, какой-то мальчик уже уронил букет и наступил на него. Мишку поставили третьим слева. Он держал спину и всё время искал глазами своих.
Заиграла музыка. Директор сказала про новый этап. Одиннадцатиклассник посадил на плечо девочку с колокольчиком, и она поехала над головами, звеня.
Рядом всхлипнули.
Зоя ревела. Молча, не вытирая, глядя на чужого, вообще-то, мальчика.
— Зой, ты чего?
— Да ничего. Хорошо-то как. Оль, ну посмотри, какие они маленькие.
Коля стоял рядом с букетом и упорно смотрел в сторону забора.
А Алиса снимала. Всё: и линейку, и колокольчик, и как Мишка первый раз заходит в дверь. Вечером скинула фотографии Кате, и Катя полночи их пересматривала и шмыгала носом на кухне.
Дальше Ольга нырнула в работу с головой. Уходила в семь, приходила в восемь. Один раз задержалась до десяти.
И где-то на этой неделе поймала себя на мысли, о которой стыдно даже думать: ей стало легче.
Мишку встречали. Мишку кормили. С Мишкой делали уроки — палочки и крючочки, которые он писать не хотел, а Алиса садилась с ним каждый день на сорок минут, и у неё почему-то получалось.
— Алис, ты чего с ним такая терпеливая?
— Так я на медсестру. Нам сказали: если человек не хочет — не заставляй, сделай так, чтобы захотел.
— Это вам на первом курсе сказали?
— Это мне мама сказала. Ещё в школе.
Восьмого сентября Ольга пришла домой и учуяла что-то химическое. В ванной горел свет.
Она открыла дверь и остановилась.
Плитка. Ровная, целая. Не та, что отвалилась в углу в позапрошлом году и три недели лежала на стиральной машине, пока Витя обещал приклеить. Не серый недоделанный короб из гипсокартона, который они начали и бросили. Всё было закрыто, затёрто, даже полочка какая-то появилась.
— Коля!
Он высунулся из комнаты. Виноватый, как школьник.
— Ну чего сразу кричать.
— Что это?
— Ванная.
— Коля.
— Оль, там смотреть было страшно. Ты извини, но у тебя стояк голый, а сверху вода идёт. Ты бы через год соседей залила.
— Плитку где взял?
— Купил.
— На какие деньги?
Коля посмотрел в потолок.
— Оль, я тут почти месяц живу. Ем твоё, сплю на твоём диване. Ты представь, каково мне.
— И поэтому ты вбухал — сколько?
— Не помню.
— Коля!
— Не помню, — твёрдо сказал он. — Чеки выкинул.
Ольга села на табуретку в прихожей, в куртке, с сумкой на коленях, и заплакала.
Не из-за ванной. Она вспомнила сентябрь две тысячи восьмого и как мыла окна вместо того, чтобы отвезти яблоки.
Ночью они сидели на кухне вдвоём.
— Зой. Можно спрошу?
— Спроси.
— Ты помнишь, как вы тогда в Москву приезжали? С Алиской маленькой.
— Помню. Мы в гостинице жили, у Павелецкого. Жуткое место, тараканы по стене ходили.
— Я вас туда отправила.
Зоя подняла глаза.
— Ну да.
— Я тогда могла вас пустить. Ремонт был, но могла. Я просто не захотела. Мне было неудобно — и я не захотела.
Зоя молчала.
— Ты семнадцать лет мне ни слова не сказала.
— А чего говорить-то. У тебя тогда Витька без работы сидел, ремонт этот. Я думала — куда мы к ней с грудным ребёнком, она с ума сойдёт.
— Зоя. Я не поэтому.
— Оль. — Зоя накрыла её руку своей, тяжёлой и горячей. — Ну и что теперь. Мы тогда обследовались, всё обошлось. Шум был, сказали — перерастёт. И переросла. Живая, здоровая, в Москве учится.
— Тебе не было обидно?
— Было, — сказала Зоя. — Дня три было. А потом Алиска ночью температурила, и мне стало не до обид.
И засмеялась.
А Ольга положила голову на стол и завыла в голос — тихо, чтобы никого не разбудить, но по-настоящему. Зоя гладила её по спине и говорила: «Ну что ты. Ну что ты, глупая». И сунула ей полотенце, потому что салфетки кончились.
Двадцать первого сентября Алисе дали общежитие. Двадцать второго Зоя с Колей уезжали.
Зоя носилась по кухне и распихивала по морозилке контейнеры.
— Оль, тут котлеты. Тут фрикадельки Мишке, ему надо мелкие. Тут борщ, три банки, ты его сразу весь не грей. Тут блинчики с мясом, они со сковородки прямо, размораживать не надо.
— Зоя, у меня морозилка не резиновая.
— Уже резиновая. Я всё утрамбовала.
Коля стоял в прихожей с чемоданом инструментов.
— Оль. В кладовке смеситель лежит запасной. Потечёт этот — Витька справится, я показал.
— Коль.
— Всё. Не начинай.
Мишка из комнаты не выходил. Ольга зашла — он сидел на кровати, отвернувшись к стене. Очень маленький, в растянутой майке, лопатки торчат.
— Миш. Пойдём прощаться.
— Не пойду.
— Почему?
— Потому что.
Она села рядом.
— Они же не навсегда уезжают.
— Все так говорят, — сказал Мишка в стену. — Папа тоже так говорил.
У Ольги перехватило горло.
— А Алиса? Алиса в Москве остаётся.
— Алиса в общежитие уедет. Это на другом конце. Я по карте смотрел, там сорок минут.
— Ты по карте смотрел?
— Я умею. Меня Алиса научила.
Он всё-таки вышел. Обнял тётю Зою, потом дядю Колю — дядю Колю крепче. Потом Алису — и вот тут заревел, громко, некрасиво, размазывая всё по лицу, и вцепился так, что его отдирали вдвоём.
Ольга держалась до лифта.
Вечером в квартире стало тихо. Так тихо, что было слышно, как гудит холодильник.
Никто не жарил блины в полшестого. Никто не гремел в ванной. Диван в маленькой комнате был сложен, швейная машинка стояла на месте, и в прихожей были только свои ботинки.
Ольга полезла на кухне за чаем и под клеёнкой, там, где всегда лежали квитанции, нашла листок. Крупный кривой почерк, с нажимом, как у людей, которые пишут редко:
«Оля! Я Катьке на карту перевела — на Мишкину форму и за постой. Тебе не стала, ты бы вернула. Не звони ругаться. Зоя».
Ольга набрала. Зоя не взяла. Ольга набрала ещё раз. И ещё.
На четвёртый раз в трубке раздалось:
— Я же написала: не возьму.
— Ты взяла.
— Так ты не отстанешь.
— Зоя, я тебе всё верну.
— Вернёшь — я обратно отправлю. Оль, у нас с Колькой пенсия не завтра, но и не голодаем. А Мишке форму купи нормальную, не с распродажи, там из чего попало шьют.
— Зоя!
— Всё. У нас поезд трогается, связь пропадает.
И правда пропала.
— Вить, — сказала Ольга ночью.
— М?
— Я плохой человек.
Виктор приподнялся на локте.
— Оль, ты чего.
— Я месяц считала дни. Я их в ежедневнике вычёркивала. Сидела на работе и думала: ещё девятнадцать, ещё восемнадцать.
— Ну не казнись.
— Я не казнюсь. Я поняла одну вещь. Я двадцать лет считала, что я всё тащу одна и все мне должны. А я просто никого не пускала. Потому что если пустишь — придётся что-то отдать. А я умею только тащить.
Виктор помолчал.
— Оль. Знаешь, чего Колька сказал, когда уезжал?
— Чего?
— Что у тебя дом хороший. Что в нём дышится.
Ольга полежала минуту. Потом встала, дошла до кухни и взяла телефон.
— Тёть Оль? — голос у Алисы был испуганный. — Что-то случилось?
— Случилось. Мишка второй день ревёт.
— Ой… Я в субботу приеду, я обещала.
— Алис. Ты в общежитии как?
— Нормально. Нас четверо в комнате. Девочки хорошие.
— Четверо.
— Ну да.
Ольга набрала воздуха.
— Слушай сюда. У нас маленькая комната стоит пустая. Диван твой стоит. Стол, который дядя Коля Мишке сделал, широкий, за ним двоим место.
— Тёть Оль…
— От нас до твоего колледжа на две остановки ближе, чем из общаги. Я считала.
— Тёть Оль, вы не подумайте, я не…
— Алиса, — сказала Ольга. — Я звоню не из вежливости. Мне надо, чтобы ты приехала. Мне.
В трубке долго молчали.
— А я не помешаю?
— Нет, — сказала Ольга. — Ты не помешаешь.
В пятницу они с Мишкой пошли встречать её к метро. Мишка всю дорогу спрашивал, во сколько точно она приедет, и есть ли у неё ключи, и можно ли встать прямо у турникетов, и сколько дней до Нового года — потому что на Новый год, сказал он, надо, чтобы приехали дядя Коля и тётя Зоя. Обязательно.
— Приедут, — сказала Ольга.
— А точно?
— Точно. Я сама позвоню.
Мишка потянул её за рукав.
— Баб. А можно я Алисе свои ключи отдам? У меня запасные есть, в тумбочке.
— Отдай.
Нечего прибедняться