— Алсу, ты только сразу не заводись.
Андрей стоял в прихожей и не разувался. Он всегда так делал, когда собирался попросить и заранее знал ответ.
— Я уже завожусь. Говори.
— Мать переезжает. Соседка ей обмен нашла, с четвёртого на первый, в том же подъезде. В субботу перевозим.
— В субботу тридцать четыре обещают. И у Динки ортодонт, я эту запись месяц ловила.
— Ну свози и приезжай.
— То есть и к ортодонту, и коробки.
— Алсу. Это моя мать.
— Я в курсе, чья это мать. Тринадцать лет в курсе.
Она открыла холодильник, чтобы не смотреть на мужа. В Казани стояла та самая июльская духота, когда панелька за день нагревается, а ночью честно отдаёт тепло обратно. На Горках все жили с открытыми окнами и слышали соседей лучше, чем родню.
В две тысячи тринадцатом они взяли двушку на Проспекте Победы. Пятьдесят четыре метра, дом только сдали, брали в ипотеку у первого собственника. Первый взнос — девятьсот тысяч. Двести пятьдесят дали родители Алсу: отец продал дедов гараж, мать сняла всё, что копилось на чёрный день. Остальные шестьсот пятьдесят, как рассказывал Андрей, была его премия за контракт с металлобазой. Он рассказывал это красиво, с подробностями: как директор вызвал к себе и сказал «Ковалёв, ты один такой». Рассказывал на всех днях рождения и Новых годах, тестю — раз двадцать.
Материнский капитал они тогда не трогали. Андрей сказал: потом с детскими долями продать не сможем. Алсу согласилась.
А про свою мать он говорил коротко:
— Мать копейку не вложила. Пенсия да однушка, что с неё взять.
Тринадцать лет Алсу это помнила. Не скандалила, не попрекала. Просто ездила к свекрови два раза в год, отсиживала полтора часа, забирала три банки варенья, которые потом стояли в шкафу до следующего лета, и уезжала.
— Мои последнее отдали, — говорила она на работе Гузель, с которой восьмой год делила кабинет закупок. — Мама в том же пальто ходит. А его мать сидит и ждёт, когда ей окна помоют.
— Может, у неё правда не было.
— Не было и не было, я же не требую. Пусть только не смотрит на меня так, будто ей всё про меня понятно.
В субботу Алсу приехала к двум, отвезя Динку к врачу и забрав по дороге племянницу мужа. Кристина жила у подруги на Гвардейской, ей было девятнадцать, она варила кофе на Баумана, красила чёлку в синий и таскала коробки лучше двух мужиков.
— Тёть Алсу, а можно я в шортах? Бабушка вечно замечания делает.
— Можно. Сегодня всем всё можно, там тридцать четыре.
В квартире у Веры Сергеевны было душно. Окно на кухне открыто, но с улицы шла пыль и разогретый тополь. На подоконнике стоял вентилятор «Ветерок», старый, с проволочной решёткой, и медленно поворачивал голову туда-сюда.
— Вер Сергевна, вы бы сплит поставили, — сказал Андрей, вытирая лоб.
— Зачем? Я же не сижу целый день. Утром в поликлинику, вечером на лавочке.
Ей было шестьдесят четыре, сорок из них она простояла за аптечным прилавком. Халат в мелкий цветочек застёгнут до горла, несмотря на жару. Спина прямая, ногти острижены коротко.
Алсу пошла собирать кухню и первое, что увидела на столе, — блюдце. На блюдце лежала половинка таблетки и хлебный нож.
— Вера Сергеевна, а зачем вы их режете?
— Так дешевле выходит. Мне доктор десять миллиграмм выписал, а двадцатки идут дешевле за таблетку, если посчитать. Я посчитала. И риска есть, эту можно делить, не бойся.
Алсу открыла шкафчик, чтобы убрать посуду в коробку. Там стоял ровный ряд упаковок. Всё дженерики, самые дешёвые, из тех, что её сеть закупает вагонами, потому что берут пенсионеры и берут исправно.
— А почему не оригинал?
— А зачем? Молекула одна и та же.
— Не всегда одинаково, вы же знаете.
— Знаю, — сказала Вера Сергеевна. — Ну вот такой у меня пока.
И пошла заворачивать чашки в газеты.
Пенсия у неё была двадцать три с копейками. Алсу знала цифру, потому что Андрей однажды назвал её со смешком: мол, мать миллионерша. И Алсу тогда кивнула.
В нижнем ящике серванта лежала папка, перетянутая аптечной резинкой. Алсу хотела переложить её в коробку, но резинка лопнула, и бумаги поехали на пол.
Она села на корточки и стала собирать. Трудовая книжка. Свидетельство о смерти на имя Сорокиной Анны Ивановны — Алсу не сразу сообразила, что это мать свекрови. Квитанции за девяносто восьмой год, зачем-то перевязанные ниткой. И договор.
«Договор купли-продажи. Комната площадью 18,4 кв. м в четырёхкомнатной квартире по адресу: г. Казань, ул. Гвардейская…»
Продавец — Ковалёва Вера Сергеевна.
Цена — 900 000 (девятьсот тысяч) рублей.
Дата — 14 марта 2013 года.
Алсу читала эту дату секунд десять и не понимала, почему во рту стало сухо. Потом поняла. Ипотеку они подписывали двадцать третьего марта две тысячи тринадцатого. Она этот день помнила не хуже свадьбы: банк на Пушкина, кулер без стаканчиков, Андрей в новой рубашке.
Девять дней.
Под договором лежал сложенный вчетверо тетрадный лист. Почерк был тот самый, которым муж двадцать лет писал ей «купи хлеб».
«Я, Ковалёв Андрей Николаевич, получил от матери, Ковалёвой Веры Сергеевны, денежные средства в сумме 900 000 (девятьсот тысяч) рублей на первоначальный взнос по ипотеке. 15.03.2013».
— Тёть Алсу, вы живая? — заглянула Кристина. — Дядь Андрей орёт, шкаф выносить.
— Живая.
Она сложила бумаги обратно и сунула папку в свою сумку. Не подумала — просто сунула.
Потом всё-таки вышла на кухню.
— Вера Сергеевна, у вас комната была? На Гвардейской?
Свекровь стояла спиной и заворачивала блюдца. Спина у неё сразу изменилась.
— Мамина. Давно продала.
— В тринадцатом.
— Ну наверное. Не помню уже.
— А деньги?
— Да куда деньги. Потратила. Тринадцать лет прошло, кто это помнит. — И тут же, быстро: — Ты мне лучше скажи, блюдца бить или везти? Они щербатые, но мамины.
— Везти.
В машине, когда они стояли в пробке на Зорге, Кристина сказала с заднего сиденья, не отрываясь от телефона:
— А я думала, вы знаете.
— Что знаю?
— Ну про комнату. Мне лет шесть было, я у бабушки жила, а папа с мамой на кухне ругались. Мама говорила: твоя мать всё Андрею отдала, а нам что. Я тогда не поняла, чего они. — Она подняла глаза. — Ой. Тёть Алсу, вы бледная.
— Жара.
Дома Алсу отправила Динку в душ и поставила чайник. Андрей вышел на балкон с телефоном — он всегда разговаривал с братом на балконе, потому что там можно курить в форточку и делать вид, что не куришь.
Окна были открыты. Все окна в доме были открыты. Слышно было, как на третьем этаже смотрят сериал, как во дворе требуют мороженое и как её муж говорит Виталику:
— Да какие деньги, Виталь. Она сама предложила, ей всё равно одной жить. А мы теперь что, до пенсии ей должны?
Пауза.
— Ну и что, что девятьсот. Я ей окна пластиковые ставил? Ставил. Дверь железную кто вешал? Значит, квиты.
Пауза.
— Да не знает Алсу и знать не надо. Ты чего, её потом не заткнёшь, она мне это каждый день поминать будет. Она думает, ей родители квартиру купили. Пусть думает, ей приятно.
Алсу стояла в двух метрах от балконной двери и очень отчётливо думала о том, что закипел чайник и его надо снять.
Она сняла чайник. Потом открыла дверь на балкон.
— Виталь, я перезвоню.
— Не перезванивай, — сказала Алсу. — Девятьсот тысяч.
— Ну и что?
Вот это «ну и что» она потом вспоминала чаще всего. Не «прости», не «я объясню».
— Тринадцать лет ты рассказывал, что это твоя премия.
— Была премия!
— Сколько?
Он замялся. Достал сигарету, повертел, не закурил.
— Ну… сто. Сто двадцать.
— А куда сто двадцать?
— На «Ладу» тогда. Ты сама машину хотела, забыла?
— А двести пятьдесят моих родителей?
— На ремонт пошли. И на кухню.
— То есть мой отец продал гараж на твою кухню, — сказала Алсу. — А квартиру нам купила твоя мать. И это ты назвал «копейку не вложила».
— Она сама! — Андрей повысил голос и оглянулся на окно, потому что соседи. — Сама предложила, я не просил!
— Ты писал расписку.
— Какую расп… — Он осёкся.
Алсу достала папку и положила на стол. Он посмотрел на неё так, будто там лежала змея.
— Ты у матери в вещах рылась?
— Я тебе коробки собирала.
— Это между мной и матерью. Она сама просила не говорить.
— Зачем?
— Затем! — Он всё-таки закурил, прямо в комнате, чего не делал лет пятнадцать. — Затем, что ты бы себя чувствовала обязанной! Каждый раз, как она порог переступит, сидела бы и думала: ой, я должна. Я тебя от этого избавил, между прочим.
— Избавил, — повторила Алсу. — Спасибо тебе.
— А как надо было? На колени встать? Она мать, она обязана.
— Кому?
— Что «кому»?
— Кому она обязана, Андрей? Ей шестьдесят четыре. Она таблетки ножом режет, чтоб на месяц хватило, я сегодня своими глазами видела. Я восемь лет эти таблетки закупаю. Восемь лет. И ни разу не спросила, чем она давление сбивает. Потому что мне сказали, что она нам никто.
Он молчал.
В понедельник Алсу отпросилась с работы и поехала на Горки одна.
Свекровь ещё сидела среди коробок. Вентилятор уже стоял на новом подоконнике.
— Ой, случилось что?
— Случилось. — Алсу положила на стол папку. — Расскажите про комнату. Пожалуйста.
Вера Сергеевна села. Долго разглаживала клеёнку ладонью.
— Комната мамина, я в ней выросла. Мама умерла в одиннадцатом, два года лежала после инсульта. Я её сама ходила, с работы бежала.
— И вы решили продать.
— Я решила не продавать, — поправила свекровь. — Это была моя старость. Чтоб я детям на шею не села, как мама мне села, царствие небесное, хоть и не хотела.
Она порылась в коробке и достала общую тетрадь в клетку. Открыла сразу на нужной странице, не ища.
Круглым аптечным почерком, ровными столбиками:
«Глаз левый — 45. Глаз правый — 45. Резерв на лекарства — 100. Если слягу: сиделка 15 в месяц. Хватит на 4 года. Остальное — на похороны, детей не трясти».
Внизу дважды подчёркнуто: «Никого не просить».
— У меня глаукома с пятидесяти восьми, — буднично сказала Вера Сергеевна. — И катаракта потом, куда ж без неё.
— И что вы сделали?
— А что я сделала. В марте Андрюша пришёл. Сел вот так же, как ты, и говорит: мама, девятисот не хватает, сделка сорвётся, задаток сгорит, квартиры не будет. Вы тогда на съёмной сидели, на Гвардейской, через дом от моей комнаты. Я тебя видела как-то, ты в аптеку заходила, беременная уже.
— И вы отдали.
— А как не отдать? Он сын. — Она помолчала. — Я, между прочим, месяц бегала. Комната-то в коммуналке, соседи должны были отказы у нотариуса написать, что сами покупать не будут. Три семьи. Одна бабка две недели думала.
— А глаза?
— А глаза по квоте. Четыре года в очереди, левый сделали. Правый… ну а зачем правый, я и одним хорошо вижу. Нитку вдеваю, и ладно.
Алсу закрыла лицо руками.
— Ну ты чего. Ну перестань, ей-богу.
— Почему вы молчали?
— Так я сама его и попросила. Сказала: жене не говори. Ты девочка гордая, я же вижу. Не хотела, чтоб ты у меня в долгу ходила и съёживалась, когда я прихожу. Мне внучку надо было видеть, а не долг.
— Вера Сергеевна. Он не молчал. Он рассказал. По-своему.
— Это как?
— Он тринадцать лет всем говорил, что взнос дали мои родители и его премия. А вы — ничего.
Свекровь долго смотрела в окно, где качалась тополиная ветка.
— Вон оно что, — сказала наконец. — А я-то думаю, чего ты со мной как через стекло.
Домой Алсу ехала на автобусе, потому что за руль было нельзя.
Во вторник она зашла к Рустаму, юристу из головного офиса, с которым восемь лет здоровалась в коридоре, и положила перед ним расписку.
— Красивая бумага, — сказал он, прочитав. — Только вы понимаете, что она играет против вас?
— В смысле?
— В прямом. Квартира куплена в браке, оформлена в совместную собственность, по умолчанию делится пополам. Но вот это, — он постучал по листку, — доказательство, что девятьсот тысяч мать подарила лично ему. Личные средства. При разделе он вправе заявить, что его вложение больше, и просить отступить от равенства долей. Суды такое иногда учитывают, практика разная, но шанс у него есть. И выписать вы его не выпишете никогда, он собственник.
— То есть я нашла бумагу, которая может отобрать у меня половину квартиры.
— Вы нашли бумагу, — согласился Рустам. — Порвите и забудьте, если хотите совет по-человечески.
— Не порву.
В четверг они должны были подписывать кредит на машину. Копили полтора года, шестьсот сорок тысяч первого взноса лежали на её отдельном счёте, тридцать тысяч предоплаты в салоне уже внесли, менеджер звонил и радостно сообщал, что серебристый пришёл.
Алсу позвонила в салон в среду утром.
— Отказываюсь.
— Женщина, по договору предоплата при отказе покупателя не возвращается.
— Я читала.
Тридцать тысяч сгорели. Она об этом не пожалела ни разу, даже ночью.
— Ты с ума сошла?! — орал вечером Андрей. — Мы полтора года копили!
— Мы?
— Мы!
— У нас общий бюджет на еду и коммуналку. Копила я, со своих премий. Ты в июне брал у меня двадцать на резину. Вернул?
Он замолчал.
— Куда деньги? — спросил другим тоном.
— В дело.
— Хочешь помочь? — Алсу посмотрела на него. — Скинься.
— Я не буду скидываться собственной матери! Она же не просит!
— В том и дело.
Полтора месяца прошли странно и очень быстро.
Шестьсот сорок со счёта. Отпускные — восемьдесят две, отпуск перенесла на ноябрь. Квартальная премия — сорок пять. Сдала золото: цепочку, браслет и серьги, всё, кроме обручального. В ломбарде на Победе взвесили — пятнадцать граммов с копейками — и сказали: «Идёт как лом». Семьдесят четыре тысячи. По выходным ездила на инвентаризации в аптеки, сеть вечно искала людей на пересчёт: три выходных, двенадцать тысяч.
Кристина позвонила сама, в одиннадцатом часу вечера.
— Тёть Алсу, я слышала, как папа с дядь Андреем говорил. Я хочу вложиться.
— Нет.
— У меня сорок пять. Я на курсы копила, по фотографии.
— Кристина, нет.
— Курсы подождут, а бабушке шестьдесят четыре, — сказала девятнадцатилетняя Кристина. — Это не вопрос вообще.
Утром пришло уведомление о переводе. В сообщении к переводу было написано одно слово: «бабушке».
Динка вычислила всё сама — двенадцать лет, но не дура. Притащила жестянку из-под печенья и вытряхнула на стол двенадцать четыреста, которые собирала на наушники.
— Мам, а бабушка Вера правда нам квартиру купила?
— Правда.
— А папа почему говорил, что бабушка Наиля с дедушкой?
— Вот и я спрашиваю.
Итого вышло девятьсот десять тысяч четыреста. В банке сказали, что такую сумму наличными надо заказывать за два дня. Алсу заказала. Пачка оказалась тоньше, чем она думала.
Ещё она распечатала на работе табличку официальной накопленной инфляции с марта тринадцатого года и подчеркнула внизу: девятьсот тысяч тогда — это два миллиона сто сейчас. И от руки расписала график, как будет отдавать остальное: по двадцать пять тысяч в месяц, четыре года.
День рождения у Андрея был в конце августа, сорок три года. Отмечали дома, потому что кафе дорого, а мама Алсу всё равно привезёт эчпочмаки и чак-чак, и будет вкуснее любого кафе.
Собрались все. Виталий с женой, Кристина, родители Алсу — Наиля Рафиковна и Ильдар Хайдарович, Вера Сергеевна в блузке с брошкой, которую надевала на праздники лет двадцать. Динка выпросила разрешение сидеть со взрослыми.
Именинник встал с рюмкой.
— Я коротко. Я в тридцать лет квартиру взял. Сам. Без нытья и без чужой помощи. Кто хочет — тот делает.
— Правильно, Андрюша, — кивнула Наиля Рафиковна. — И мы помогли, чем смогли, двести пятьдесят, гараж продали. Своих же поднимаем.
— Помогли, конечно. Спасибо вам.
Алсу поставила рюмку, вышла в комнату и вернулась с папкой.
Тихо стало не сразу — сначала на её половине стола, потом дошло до остальных. Она обошла стол и положила папку перед Верой Сергеевной.
— Вера Сергеевна, это ваша комната. С процентами. Простите, что я тринадцать лет вас не благодарила — мне неправильно рассказали.
Свекровь смотрела на папку и не трогала.
— Алсу, сядь, — сказал Андрей.
— Здесь девятьсот десять тысяч. Это то, что вы отдали в марте тринадцатого. Вот распечатка: сегодня эти деньги стоят два сто. Вот график, разницу я отдам за четыре года. И вот расписка. Её писал ваш сын пятнадцатого марта. За девять дней до нашей сделки.
Ильдар Хайдарович надел очки, взял тетрадный листок и прочитал вслух — медленно, как читают в суде. Наиля Рафиковна положила вилку.
— Андрей. Это как понимать?
— Мам, не лезь.
— Это как понимать? — Тёща встала. — Ты тринадцать лет сидел за этим столом и слушал, как мы с отцом гордимся, что помогли! А наши двести пятьдесят куда ушли?
— На ремонт, — глухо сказал Андрей.
— На кухню, — уточнила Алсу.
— Мы, значит, кухню купили, — сказала Наиля Рафиковна. — А квартиру купила Вера Сергеевна. И тринадцать лет об этом не знала ни я, ни она.
Свекровь оттолкнула папку, и та поехала по клеёнке.
— Забери сейчас же. У вас ребёнок! Диночке пластинки ставить, я знаю, сколько это стоит! Забери, я сказала.
— Не заберу.
— Мне не надо ничего! Я не для того давала, чтоб мне возвращали!
— Пап, — сказала вдруг Кристина. — А ты знал?
Виталий очень внимательно рассматривал салат.
— Пап.
— Ну знал. И что? Их дела.
— Кринж, — сказала Кристина и отвернулась.
Андрей встал так, что стул отъехал и стукнулся о стену.
— Всё, цирк окончен. Ты меня опозорила при родне.
— Нет, — Алсу посмотрела ему в глаза, и голос не дрогнул. — Ты присвоил при родне. Значит, и вернуть надо при родне.
— Я тебе этого не забуду.
— А я тебе не забуду «а мы теперь что, до пенсии ей должны». Мы квиты, ты же любишь это слово.
И тут Динка встала со своего места, подошла к бабушке, положила ладонь на папку и подвинула её обратно.
— Бабушка, возьми.
Вера Сергеевна посмотрела на внучку. Потом на папку. Потом опять на внучку. И заплакала — некрасиво, взахлёб, как плачут люди, которые очень долго не плакали. Прижала Динку к блузке с брошкой и повторяла:
— Ну зачем вы… ну не надо…
Наиля Рафиковна обошла стол, села рядом со сватьей и молча взяла её за руку.
График свекровь потом разорвала при всех. Прямо там, за столом, на четыре части.
— Деньги возьму, раз ты такая упрямая. А четыре года платить не будешь. У тебя ребёнок и работа.
Андрей ушёл в тот же вечер. Собрал сумку, сказал Динке «я позвоню», в дверях обернулся:
— Квартира общая. Половина моя. Имей в виду.
— Имею. Половина твоя. Купленная на комнату твоей матери.
— Она дала!
— Она дала. А ты взял и всем рассказал, что не брал.
Он живёт у Виталия, снимает у брата комнату за деньги. Собственником половины двушки остался, и выписать его нельзя никак. Так что теперь два варианта. Или жить с человеком, которого перестала уважать. Или разводиться — и делить пополам квартиру, купленную его матерью, причём расписка, которую Алсу нашла, будет работать на него.
Оба варианта Алсу не нравятся.
Свекровь деньги не потратила. Отнесла в банк, положила на вклад — тот самый, «на правый глаз и на сиделку». Тетрадь в клетку не выбросила, но новых строчек в ней пока нет.
А ещё сходила к нотариусу и объявила за чаем тоном, не терпящим возражений:
— Однушку я на Диночку отписала. Завещание.
— Вера Сергеевна, не надо.
— Надо. — Свекровь помешала чай. — Нотариус, правда, сказала: если к тому времени сыновья на пенсии будут, им обязательную долю всё равно выделят, хочешь не хочешь. Ну хоть что-то Диночке останется.
Она поставила ложку.
— Один раз я уже всё отдала при жизни. Второй раз не буду. Пусть после меня.
И добавила, глядя мимо:
— Ты только не разводись из-за меня. Я не переживу, если из-за меня.
— Я не из-за вас, — сказала Алсу.
— И вот ещё что. Если он в суд пойдёт с этой бумажкой — ты меня вызывай. Я приду и скажу, как было: я давала не ему. Я давала на квартиру, где моя внучка живёт.
В сентябре Вера Сергеевна пришла в аптеку, где заведующей работала подруга Алсу. Была по записи к терапевту в соседней поликлинике, а потом зашла за лекарством. Алсу как раз проверяла там остатки и сама встала за первый стол.
— Вера Сергеевна, я вам оригинал отложила. Немецкий.
Свекровь посмотрела на коробочку, потом на ценник, и лицо у неё сделалось точно такое же, как в июле при разговоре про сплит.
— Дай мне мой. Отечественный.
— У вас же теперь деньги есть.
— Есть. И пусть лежат. — Она застегнула сумку на все замки. — Я сорок лет за этим прилавком простояла. Молекула одна и та же.
Взяла свою упаковку, попрощалась со всеми провизорами по именам и пошла к выходу, ставя ногу на каждую ступеньку по два раза.
Вечером Алсу к ней заехала. На кухонном столе стояло блюдце. На блюдце лежала аккуратная половинка таблетки и хлебный нож.
— Вера Сергеевна, ну зачем? Вам же теперь хватает.
— Хватает, — согласилась свекровь и придвинула ей чашку. — Это я так, по привычке. Отвыкать долго.
Телефон в кармане завибрировал. «Андрей». Третий раз за вечер. Он звонит теперь каждый день: говорит, что погорячился, что мать сама виновата, что нечего было устраивать, но он готов забыть, если она готова. И что квартира, между прочим, общая, и это надо как-то решать.
Алсу посмотрела на экран и положила телефон обратно в карман.
Пока не берёт.
Не(чужие)