Кастрюля полезла через край, Нина Павловна сдвинула её с конфорки локтем и перехватила трубку плечом.
— Тёть Нин, ты только сразу не отказывай, — Алёна говорила быстро, как будто чемоданы у неё уже стояли в подъезде. — Дай договорить.
— Да говори, что ты как не родная.
— Мы с Артёмом разбежались. Насовсем. А хозяйка квартиру продаёт, съезжать до субботы. У Сони первый класс, школа как раз через дорогу от тебя. Нам бы недельки две, пока я вариант найду.
— Приезжайте, конечно, — сказала Нина Павловна.
Трубку положила и только тогда сообразила, что подумать-то не успела. Она вообще всегда так отвечала. Сначала «конечно», потом сутки уговаривала себя, что всё правильно. Ну а как ещё? Алёна — дочка её двоюродной сестры Раисы, Нина ей крёстная, в садик забирала, когда Рая на двух работах вертелась. Ребёнок первоклашка. Не на улицу же им.
— И ты не думай, я не нахлебница, — тараторила Алёна уже откуда-то с улицы. — Я тебе готовить буду. Ты ж на сутках, приходишь в пустую квартиру, чаю кинешь и спать. А тут придёшь — борщ.
— Да я как-то сама справляюсь.
— Вот и хватит самой.
Нина Павловна работала диспетчером в аварийной службе, сутки через трое, и после смены доползала до дома без ног. Квартира — двушка в панельке, комнаты смежные, вагончиком: чтобы попасть в дальнюю, надо пройти через ближнюю. Раньше это никого не смущало, они с Костей и не замечали. Костя умер четыре года назад, в марте. К тишине она привыкла не сразу, но привыкла.
Приехали в субботу. Вещей оказалось не две сумки, а «Газель».
— Тёть Нин, а можно вот коробочки в коридор? Они плоские, места не займут.
— Ставь.
— А велосипед на балкон?
— Ставь.
— А стиралка у тебя старенькая, ну ничего, приноровимся.
— Приноравливайтесь, — согласилась Нина Павловна. Стиралке было шесть лет, но спорить она не стала.
Соня ходила по квартире и всё трогала пальцем: вазу, слоников на серванте, край скатерти.
— Тёть Нин, а у тебя пахнет как в кино.
— Это как?
— Ну как у бабушек в кино. Пирогами.
Нина Павловна в тот вечер испекла шарлотку, хотя вообще-то собиралась лечь.
Борщ был три дня. И котлеты были, и полы вымыты. На четвёртый она пришла со смены, открыла холодильник, а там половина лимона и банка горчицы. Зато на столе коробки от доставки и записка: «Тёть Нин, я в МФЦ, Соню забери в час!!!»
Забрала. Покормила. Сама поела чай с сушкой.
— Ой, закрутилась совсем, — махнула вечером Алёна. — Завтра наварю.
— Да ты не переживай.
Она и не переживала. Даже когда пришла и не нашла своего кресла. Кресло двадцать лет стояло у окна, сиденье под неё продавлено, вечером она садилась туда с чаем и смотрела на тополь. Теперь на этом месте стоял пластиковый комод с наклейками, а кресло перекочевало в угол и было завалено пакетами.
— Алён, а кресло чего в углу?
— Так там розетка, Соне ночник нужен. Тёть Нин, ну две недели, потерпишь?
— Потерплю.
Через неделю дальняя комната перестала быть «моей» и стала «Сониной». Момент Нина Павловна пропустила. Просто однажды Алёна крикнула из коридора:
— Не заходи в Сонину, она уроки делает!
И Нина Павловна остановилась в собственном коридоре, потому что в Сониной комнате стояла её швейная машинка и ей нужна была шпулька.
— Ты чего застыла-то? — спросила на смене сменщица Люба.
— Ну а как я туда полезу, если ребёнок занимается.
— Нин. Это твоя квартира.
— Ну да.
— Не «ну да», а вслух скажи. Три раза.
— Люб, ну ты как маленькая.
— Это ты у нас маленькая, — Люба размешала сахар так, что ложка зазвенела на всю диспетчерскую. — Я тебя двадцать лет знаю. Ты за всех отдежуришь, всем «ничего страшного» скажешь. А потом сядут на голову и ножки свесят.
— Они на две недели.
— Ага. И «Газель» на две недели, и велосипед на балконе.
Нина Павловна вечером спросила осторожно, за чаем:
— Алён, а как поиски?
— Дорого всё, — вздохнула Алёна. — Однушку меньше тридцати не найдёшь, а ещё залог и первый месяц вперёд. У меня сорок пять на руки, из них десять кредит. Я коплю. Ты не гонишь же?
— Не гоню.
— Вот и я говорю. Мы ж не чужие.
Про Костины вещи она узнала случайно. Вынесла мусор, а на обратном пути увидела у бака свою старую клетчатую сумку. Заглянула. Сверху Костина кепка, под ней обувная коробка, а в коробке фотографии. Мама на даче в косынке. Костя с удочкой. Их свадьба, где она в жутких кудрях и счастливая до неприличия. И часы, «Полёт», которые не ходили лет пятнадцать, но лежали в серванте, потому что как их выбросишь.
На четвёртый этаж она поднималась с этой сумкой и не могла попасть ключом в замок.
— Алёна. Ты это выбросила?
— Что? — Алёна вышла с полотенцем на голове. — А, коробки. Тёть Нин, там же труха, пыль, у Сони аллергия. Я сервант разбирала, порядок наводила. Не сердись, я как лучше.
— Там мама.
— Где мама?
— На фотографиях мама.
— Ой. Ну прости. Я ж не знала, что тебе это ценно. Давай в альбом сложим, красиво будет. Соня! Соня, иди фоточки разбирать!
Прибежала Соня, залезла на стул коленками и стала раскладывать карточки по столу, спрашивая, кто этот дядя с рыбой и почему у тёти Нины такая причёска. И Нина Павловна сидела и объясняла, кто дядя с рыбой, и сердиться было уже не на кого.
Ночью она вспомнила, что часов в сумке не было. Кепка была, фотографии были, а часов нет. Спрашивать не стала. Может, сама обронила у бака.
Артём появился в конце сентября. В среду она вернулась со смены, а в прихожей стояли мужские кроссовки сорок пятого размера и пахло сигаретами, хотя в квартире отродясь не курили.
— Тёть Нин, ты только не ругайся, — выскочила Алёна. — Мы поговорили, он всё осознал. Он ради Сони старается. Не разбивать же семью, ребёнок должен с отцом расти.
— Должен.
— Он на пару дней, потом на вахту.
Артём вышел, вытер ладонь о штаны, поздоровался за руку:
— Спасибо, что приютили. Я вам кран подтянул, он подкапывал.
Кран действительно подкапывал два года.
На вахту Артём не уехал ни через два дня, ни через две недели. Зато диван в зале переехал к стене, а на его место встал раскладной, «свой, чего он у матери на балконе стоит». По вечерам работал телевизор до часу ночи, потому что Артём смотрел футбол. Ложился он под утро, вставал к обеду, и когда Нина Павловна возвращалась со смены в девятом часу, ей в прихожей шипели:
— Тише, Артём спит.
Коммуналка в ноябре пришла на девять двести вместо четырёх. Артём сказал, что скинется с получки. Получка была два раза. Скидываться он не скинулся.
— Слушай, а если сюда шкаф передвинуть? — прикидывал он прямо при ней. — Отгородим угол, и нормально.
— И проход останется, — соглашалась Алёна. — Тёть Нин всё равно на сутках, ей комната по большому счёту не нужна.
— Ну да, ей же спать в основном.
Они стояли посреди её зала, мерили шагами её пол и говорили о ней в третьем лице.
— Я вообще-то здесь стою, — сказала Нина Павловна.
— Ой, тёть Нин! — Алёна засмеялась и обняла её за плечи. — Мы ж для тебя стараемся. Свой угол, шторка, никто не мешает.
Свой угол. В своей квартире.
Вечером позвонила Раиса.
— Нинуль, ты у нас золото. Дай Бог тебе здоровья, что деток приютила.
— Рай, они два месяца живут. И не ищут ничего.
— А куда им, Нин? Времена тяжёлые.
Через полчаса позвонила тётя Люся из Клина и сказала, что у Нины две комнаты на одну, а у людей ребёнок. Ещё через час позвонил двоюродный брат Валера и сказал, что имущество имуществом, но люди дороже. Последней перезвонила Раиса и попросила только не ссориться, потому что родню не выбирают.
За вечер четыре человека объяснили ей, как жить в её квартире, не выходя из своих.
К ноябрю она заметила, что стучится. Не в ванную — в ванную все стучатся. Она стучалась в дальнюю комнату, если нужно было достать из шкафа зимние вещи. Спрашивала: «Я не помешаю, если чайник поставлю?» — потому что Артём разговаривал на кухне по громкой связи с бригадиром. Приходила со смены и садилась на подоконник на лестничной клетке, чтобы не греметь ключами раньше времени. Один раз просидела минут двадцать, пока не перестали слушаться пальцы.
Соседка сверху, Зоя Петровна, поднималась с собакой и остановилась:
— Нин, ты чего тут сидишь?
— Да так. Воздухом дышу.
— На лестнице?
— На лестнице, Зой.
Из окна на площадке было видно мусорный бак и ржавую карусель. Зоя Петровна ничего не сказала, только посмотрела так, что Нина Павловна встала и пошла домой.
Есть она тоже стала в комнате. Не потому, что запрещали. Просто на кухне вечно кто-то сидел, разговоры были не с ней и не про неё, и она чувствовала себя так, будто зашла к соседям попросить соли.
В конце ноября Алёна принесла бумаги.
— Тёть Нин, такое дело. Нам регистрация нужна. Меня в школе третий раз спрашивают, где Сонина регистрация, говорят, будут вопросы.
— Какая регистрация?
— Временная. На годик, у тебя.
— На годик?
— Ну а как? Учебный год же. Ты что, хочешь, чтоб ребёнка посреди года из школы забрали? Она только привыкла, у неё Ксюша, у неё учительница.
— Алён, но вы же на две недели…
— Тёть Нин! — Алёна села напротив и взяла её за руки. Руки были тёплые. — Это формальность. Бумажка. Она вообще ни на что не влияет, я читала. Просто штампик, чтоб школа отвязалась.
— Я подумаю.
— Что тут думать? Ты нас боишься, что ли? Мы ж тебе родные.
— Я подумаю.
Думала две недели. И за эти две недели все стали ужасно вежливые. Артём здоровался. Алёна дважды сварила суп. Соня нарисовала её в синем платье с жёлтыми цветами и повесила на холодильник. От вежливости было хуже, чем от футбола до часу ночи.
А потом Нина Павловна пошла за молоком, дошла до магазина, вспомнила, что кошелёк остался в куртке, вернулась и открыла дверь своим ключом — тихо, потому что уже привыкла открывать тихо. На кухне Алёна говорила с матерью по громкой связи.
— Мам, ну ты её не знаешь, что ли? Она мягкая. Она человеку в лицо в жизни не откажет, у неё воспитание такое. Пободается неделю и подпишет.
— А если нет? — голос у Раисы был скрипучий, знакомый с детства.
— Куда она денется. Ей перед роднёй стыдно будет. Ты только позвони и надави, что мы одна семья, она это любит.
— Алён, ну как-то…
— Мам, а как? Ты трезво посмотри. Ей пятьдесят шесть, детей нет, мужа нет, сидит одна в двушке. Кому она эту квартиру оставит, государству? А тут мы, ребёнок, живая жизнь. Ей же с нами лучше, она просто ещё не поняла.
— Ну да, одной-то тоскливо.
— Вот. Пропишемся — и пусть попробует выселить с несовершеннолетним. Зимой никто на улицу не выкинет, я узнавала. Год поживём, второй, а там видно будет. Она привыкнет, она удобная.
Нина Павловна стояла в прихожей в расстёгнутых сапогах, с пустым пакетом в руке. Потом тихо закрыла дверь снаружи и пошла в магазин. Купила молоко. У карусели села на скамейку и просидела, пока не заледенели ноги.
Дома разделась и сказала:
— Я ничего подписывать не буду.
Артём поднял голову от телефона. Алёна вышла с кухни с ножом и морковкой.
— В смысле?
— В прямом. И вам надо съезжать. До Нового года ищите. Я не гоню, я предупреждаю.
— Ты чего? Тёть Нин, у тебя давление, что ли?
— С давлением у меня нормально.
— Ты ребёнка на улицу выгоняешь, — сказала Алёна, и голос у неё стал ровный, деловой. — Зимой. Первоклассницу.
— Я вас в августе пустила на две недели.
— Слушайте, — Артём отложил телефон. — А вам-то зачем две комнаты? Вы одна. Вам и кухни хватит, вы всё равно на работе живёте.
— Артём, — сказала Алёна.
— А что Артём? Я правду говорю. Тёть Нин, вы не обижайтесь, но вы нам, если по-честному, седьмая вода на киселе. Вы ей не мать и не бабушка. Никто вам ничего не обязан, и вы никому. Мы к вам по-человечески, а вы вот так.
В дверях дальней комнаты стояла Соня в пижаме с зайцами, с книжкой в руках.
— Мам, а мы уезжаем?
— Иди спать.
— А почему тётя Нина плачет?
— Она не плачет. Иди спать.
Участковый пришёл через три дня. Молодой, Роман Сергеевич, в куртке не по погоде.
— Нина Павловна, я вас понял. Только я чем помогу? Побоев нет, угроз нет, имущество не портят. Проживают с вашего согласия, вы сами их вселили, это никто не отрицает.
— Согласие я забираю.
— Это ваше право. Но состава тут нет. Это гражданско-правовой спор, полиция в жилищные споры не лезет и никого не выселяет. Только суд.
— А сейчас мне что делать?
— Договариваться, — он вздохнул и стал похож на племянника, которому она когда-то объясняла дроби. — Люди вроде адекватные, ребёнок опять же.
— А если я замок поменяю?
— Я вам этого не советовал, — сказал он и посмотрел в сторону.
Люба на смене сказала одно слово:
— Юрист.
— Люб, откуда.
— У свояченицы есть. Пять тысяч консультация. Пять тысяч, Нина, ты одних лекарств больше берёшь.
Юрист оказалась женщиной лет сорока с очень спокойным голосом. Она не ахала, не хваталась за сердце и не говорила «какие люди пошли». Она задала девять вопросов.
— Квартира в единоличной собственности?
— Приватизировали с мужем, он умер, я вступила в наследство. Выписка есть.
— Регистрацию по месту пребывания вы им не оформляли?
— Нет.
— Договор найма, расписки, они вам за проживание платили?
— Нет. Коммуналку плачу я.
— Общее хозяйство? Общий бюджет, вместе продукты?
— Первое время она готовила. Потом нет.
— Тогда так. Вселились они временно, с вашего устного согласия. Членами вашей семьи в смысле Жилищного кодекса не стали: общего хозяйства нет, соглашения о порядке пользования нет. Самостоятельного права пользования квартирой у них не возникло. Согласие вы вправе отозвать в любой момент.
— И что дальше?
— Письменное уведомление в двух экземплярах: освободить жилое помещение в срок тридцать дней. Один экземпляр вручаете под подпись с датой на вашем. Откажутся подписывать — отправляете заказным с описью вложения и уведомлением о вручении на адрес квартиры. Опись и квитанции не выбрасывайте, это ваши доказательства.
— А если не съедут?
— Иск в районный суд: признать не приобретшими право пользования и выселить. Госпошлина три тысячи. По делам о выселении обязательно участвует прокурор. Месяца три-четыре, если ответчики не станут тянуть.
— Мне скажут — ребёнок.
— Девочка зарегистрирована по месту жительства матери, значит, жильё у неё есть. Право пользования ребёнка производно от права родителя. У родителя права нет — и у ребёнка не возникает.
— Алёна говорит, школа требует регистрацию, иначе Соню не оставят.
— Девочка зачислена?
— С сентября.
— Отчислить её за отсутствие регистрации никто не может, такого основания нет. Регистрацию спрашивают при приёме, и то не всегда. Вас пугают.
— А замок поменять?
— Не советую. Вещи их в квартире. Напишут заявление, приедет наряд, вам вменят самоуправство. Штраф копеечный, но в суде вам это припомнят, а вы должны быть чистая. Идите бумагами. Медленно и скучно, зато потом не отыграют назад.
Уведомление Нина Павловна печатала в диспетчерской двумя пальцами, а Люба стояла над душой и диктовала запятые. Второй экземпляр Алёна подписывать отказалась, поэтому в понедельник Нина Павловна стояла на почте с описью вложения и очень внимательно смотрела, как приёмщица шлёпает штамп.
Тридцатого декабря съехалась родня — мирить. Раиса приехала с электрички, Валера привёз тётю Люсю. Сели на её кухне, ели её салат.
— Нинуль, давай без крайностей, — начала Раиса. — Ну подпиши ты им эту регистрацию, что тебе, жалко? Люди же не чужие.
— Не жалко, — сказала Нина Павловна. — Я просто хочу, чтобы вы кое-что послушали.
Она не записывала тот разговор, не догадалась. Она пересказала его слово в слово, потому что за месяц выучила наизусть. Тихо, не поднимая глаз от скатерти.
— «Она мягкая, она в лицо не откажет». «Ей пятьдесят шесть, детей нет, кому она квартиру оставит». «Ты позвони и надави, что мы одна семья, она это любит». «Пропишемся — и пусть попробует выселить». «Она привыкнет, она удобная».
Валера смотрел в тарелку. Тётя Люся зачем-то расправляла скатерть.
— Рай. Ты была на том конце. Скажи им, что я вру.
Раиса открыла рот, закрыла. Потом заплакала — и это было единственное честное, что она за вечер сделала.
— Я ей говорила, что нехорошо, — сказала она в салфетку.
— Говорила, — кивнула Нина Павловна. — А мне позвонила и надавила.
Алёна сидела прямая, красная.
— Ну и хорошо. Ну и живи одна. Ты этого добивалась.
— Я добивалась, чтобы моя квартира была моей.
Съехали восьмого января.
До этого была неделя, в которую не кричали, а молчали и хлопали дверцами. Была Зоя Петровна, которая сказала в лифте: «Нин, ты не слушай никого». Значит, у подъезда уже говорили. У подъезда и правда говорили: женщина из сорок пятой выгоняет на улицу мать с ребёнком, зимой, накануне праздника. Звонила Сонина классная руководительница и очень вежливо интересовалась обстановкой в семье. Была ночь, когда Нина Павловна не спала и думала: может, я и правда зверь, ну год, ну два, что мне, жалко?
Утром она вставала, шла на кухню и видела своё кресло в углу под пакетами.
Вещи вынесли за два часа, «Газель» приехала та же самая. Артём в дверях сказал «удачи вам», без злобы, как из гостиницы выезжал. Алёна не сказала ничего.
Соня задержалась в коридоре. Стояла в курточке, с рюкзаком в виде божьей коровки.
— Тёть Нин, а мы приедем?
— Соня, — позвала Алёна с лестницы.
— А ты будешь печь шарлотку?
— Соня!
Девочка постояла ещё секунду, взялась варежкой за лямку и пошла. Дверь Нина Павловна закрывала сама, медленно.
Кресло она передвинула на место в тот же час. Села. И оказалось, что за полгода отвыкла от собственной тишины: слышно было холодильник, лифт и как у соседей идёт вода.
На холодильнике висел рисунок — женщина в синем платье, с жёлтыми цветами и очень большими руками. Внизу печатными буквами: «ТЁТЕ НИНЕ». Она взялась за магнит, подержала и отпустила.
В феврале столкнулась с ними у школы, случайно, шла из аптеки. Соня увидела её первой, дёрнулась, крикнула «Тётя Нина!» и побежала.
Алёна поймала девочку за капюшон.
— Не подходите к ребёнку, — сказала она ровно, глядя мимо. — Соня, пойдём.
И увела. Девочка обернулась два раза.
Нина Павловна дошла до дома, поднялась на четвёртый этаж и открыла дверь своим ключом громко, не таясь. Разделась, поставила чайник. Достала муку, яйца, три яблока — просто потому, что суббота, а куда её ещё девать. Шарлотка вышла высокая, с корочкой.
Около девяти позвонили в дверь. На пороге стояла Зоя Петровна с собакой на поводке.
— Нин, у тебя пирогом на весь этаж.
— Заходи. Только чай себе сама наливай, у меня руки в муке.
Зоя Петровна разулась, отстегнула поводок и пошла на кухню.
Скажи спасибо за развод матери – жалко ей стало для нас квартиры