— Стучать в своей квартире я не обязана.
Лена закрыла ноутбук. Половина девятого, суббота. В коридоре их двушки на Гагарина стояла свекровь — в уличных туфлях, со своим ключом в кулаке.
— Доброе утро, Валентина Сергеевна.
— Утро-утро. Я на пятнадцать минут. Посмотрю, что вы тут наворотили.
Она прошла в комнату не разуваясь. Достала телефон, подняла его на уровень глаз и щёлкнула угол с новыми обоями. Потом второй угол. Потом потолок.
— Это зачем?
— Для порядка. Я собственник. Имею право знать, в каком состоянии моё имущество.
Обои они с Серёжей клеили в июне, три вечера подряд, до второго часа. Ремонт вышел в миллион сто. Семьсот из них — Ленины: подрядчику было удобнее получать всё на один счёт, и счёт был её.
Свекровь дошла до спальни. Открыла дверь и сфотографировала кровать.
— Валентина Сергеевна.
— Что?
— Это спальня.
— Это метры.
Телефон ушёл в сумку. Из кухни выглянул Серёжа с кружкой.
— Мам, ты чего так рано?
— А я поздно должна приезжать? Мне под тебя расписание составлять, Серёженька?
— Ну зачем ты так.
Он вернулся на кухню и стал очень внимательно рассматривать шов на плитке у мойки.
Свекровь села на подлокотник дивана — будто на минуту — и вынула из сумки сложенный вчетверо лист в клетку. Развернула. На листе был список.
— Так. Шифоньер в коридоре — был ещё при мне. Трюмо — при мне. Люстра в большой комнате — при мне, я её в девяносто восьмом покупала. Кухня новая. Чья?
— Наша.
— Чек есть?
— Есть.
— Покажешь.
Квартиру приватизировали в две тысячи четвёртом на трёх человек: на Серёжу, на его мать и на отца. Отец умер девять лет назад; Валентина Сергеевна тогда написала отказ от своей части наследства в пользу сына — «чтоб не бегать по нотариусам два раза». Так и вышло: у Серёжи две трети, у неё треть. А живёт она восемь лет в своей однушке на Автозаводской, где никто не считает её люстры.
— И вот ещё. — Свекровь постучала ногтем по стене между комнатами. — Сверлить не будете.
— Мы полку хотели.
— Стена несущая. Без моего письменного согласия — не будете.
Стена была не несущая. Копию техпаспорта Лена брала в мае, перед ремонтом, и планировку помнила. Но сказать это сейчас значило начать спор, а спорить было не о чем: свекровь приехала не советоваться.
— Серёженька! — крикнула она в сторону кухни. — Иди диван переставь. Он у окна стоять не должен, он всегда у стены стоял.
— Мам, нам так удобно.
— Кому «нам»? Переставь.
Серёжа поставил кружку и взялся за подлокотник. Мастер участка, сорок человек в подчинении, тянул диван к стене, где он не встанет, потому что там теперь розетка и телевизор.
— Валентина Сергеевна, — сказала Лена. — Давайте так. Вы предупреждаете за день. Мы оба работаем, суббота — единственное утро, когда можно выспаться.
Свекровь посмотрела на неё почти ласково. И сказала тихо, с улыбкой, как говорят приятное:
— Леночка. Треть этой квартиры моя. Захочу — поставлю кровать в вашей спальне.
В десять приехала Юля. Младшая, тридцать один год, с мужем Кириллом — тот внёс в коридор два пакета и сразу отошёл к окну.
— О, ремонт! — Юля прошла по большой комнате, отбивая шаг каблуками, и остановилась у окна. — Тут нормально. Кровать вот сюда, шкаф в угол.
— Чья кровать? — спросила Лена.
— Ну как чья. У мамы тут доля. Мы с Кириллом за тридцать три снимаем в Верхних Печёрах, тридцать три тысячи в месяц на ветер. Мама нас зарегистрирует в свою треть, и мы поживём. Года полтора.
— Юля, тебе большую комнату или маленькую? — не отрываясь от листа в клетку, спросила свекровь.
— Мам, ну хотя бы большую.
— Зарегистрировать в квартире кого-то, кроме своего несовершеннолетнего ребёнка, собственник доли может только с согласия остальных собственников, — сказала Лена. — Ты не ребёнок. Ты взрослая замужняя дочь.
Юля засмеялась.
— Ой, юрист у нас.
— Бухгалтер.
— Тем более. Лен, ну сама подумай: вас двое на две комнаты. Детей-то нет. Вам и одной хватит.
Лена помолчала. Одну секунду, ровно одну. Потом положила руку на закрытый ноутбук.
— Хватит?
— А что я такого сказала.
— Были бы внуки — я бы иначе разговаривала, — сказала свекровь. — А так живёте, как два сыча, и метры под собой держите.
— Тридцать шесть, — сказала Лена. — Мне тридцать шесть, Валентина Сергеевна. Про свой возраст я в курсе.
Кирилл у окна кашлянул и переставил пакеты с места на место.
На кухне Серёжа прижал дверь плечом и заговорил быстро, шёпотом, как школьник:
— Лен, не заводись. Она про кровать пошутила.
— Она заходит своим ключом. Она сфотографировала нашу спальню.
— А что я сделаю? Это её доля.
— Серёжа. Двадцать лет её доля. Ты мне перед свадьбой что говорил?
Он потёр лицо.
— Я говорил, что оформлю всё как надо. Я и матери то же самое обещал. Двадцать лет обещал: порешаем, порешаем. То денег нет, то не до этого. Лен, я не могу с ней такое начинать. Она мне мать.
— То есть эта мина лежала здесь ещё до меня. И заложила её не она.
Он взял с полки пульт и повертел в руках. Телевизор был новый, шестьдесят пять дюймов, взяли в рассрочку в июле на два года. Балкон при этом стоял с фанерой вместо стекла: «осенью посмотрим».
В двенадцать свекровь разложила на кухонном столе распечатку — плотную, со штампом. Развернула так, чтобы видели все.
— Значит, слушайте. — Голос ровный, будто читает объявление о поверке счётчиков. — Я подаю в суд заявление о вселении и об определении порядка пользования. Мне принадлежит треть, я имею право жить там, где мне принадлежит. Суд определит: одна комната мне, одна вам. Юля будет приезжать ко мне. Это законно, я консультировалась.
— Мам, — начал Серёжа.
— Погоди. Или второй вариант, по-родственному. Вы у меня долю выкупаете. Квартира стоит семь двести, треть — два миллиона четыреста. Плюс триста за моральный ущерб: я двадцать лет ждала, пока сын соберётся, и слушала от людей всякое.
— Два семьсот, — сказала Лена.
— Два семьсот. И я вам ключ отдаю, живите как хотите.
— У нас нет двух семисот.
— Значит, берите кредит. Все берут. Не нравится — снимайте себе жильё, как Юлечка снимает. Вон бог, вон порог, дорогая моя. А треть — моя.
Юля кивнула так, будто ей вручили грамоту.
В четверг Лена сорок минут просидела у юриста на Ковалихинской. Четыре тысячи за консультацию. Юрист говорил коротко: доля в одну треть не малозначительная, принудительно выкупить её через суд нельзя, выселить сособственника нельзя, вселиться она вправе, порядок пользования суд определит по метражу. Договариваться. Другого пути нет.
Лена вышла и постояла у подъезда минут десять. Стена была ровная, гладкая, и обойти её было нельзя.
А потом она сделала то, что делает бухгалтер расчётной группы, когда упирается в стену. Открыла объявления и начала считать. Три вечера, с выписками, с калькулятором, с выписанными в столбик адресами. В четверг же ей одобрили кредит — под справку с завода, восемьдесят две тысячи.
Через неделю они приехали опять, все трое. Кирилл на этот раз сел за стол.
Телефон свекрови лежал на клеёнке экраном вверх, у солонки. Он завибрировал, поехал и остановился.
— Очки в машине оставила, — сказала свекровь. — Кнопки не вижу.
Она ткнула наугад и попала в громкую связь.
— Валентина Сергеевна, здравствуйте, отдел взыскания, — сказал женский голос на всю кухню. — Вы поручитель по договору Ковалёвой Юлии Владимировны. Просрочка третий месяц. К погашению семьсот восемнадцать тысяч четыреста рублей. Если до пятнадцатого оплаты не будет, материалы уходят в суд, требование предъявляется вам как поручителю в полном объёме. Вы меня слышите?
Свекровь накрыла телефон ладонью. Нужную кнопку нашла со второго раза.
Юля очень внимательно смотрела в свою чашку.
— Это ошибка, — сказала свекровь.
— Мам, — сказал Серёжа.
— Ошибка! У Юлечки карта заблокировалась.
— Три месяца? — спросила Лена.
— Не твоё дело! — Ровный голос сорвался впервые за месяц. — Мне до пятнадцатого надо семьсот, а не ваши разговоры за столом!
И осеклась.
За столом сидели пятеро. Услышали все.
— Семьсот, — повторила Лена. Не вопросом. Просто вслух.
— Я сказала, не твоё дело.
Лена достала телефон, нашла переписку и положила его на клеёнку экраном к свекрови.
— Это ваше сообщение. Двадцать третий год, март. «Леночка, переведи Юлечке шестьдесят на кабинет, до Нового года отдам». Я перевела. Я его не удаляла.
Стало тихо.
— Дальше, — сказала Лена тем же тоном, каким на заводе читает вслух расчётный лист. — Я проверила ваш вариант с судом. Вы правы: вселиться вы можете, выселить вас нельзя, порядок пользования суд определит. Только это семь-восемь месяцев. А до пятнадцатого одиннадцать дней.
— И что?
— А то, что по решению суда банк обратит взыскание на вашу долю. Единственное жильё не тронут, но единственное жильё у вас на Автозаводской, вы там прописаны и живёте. А треть в нашей квартире — второе. Её выставят на торги.
— Врёшь.
— Смотрите сами.
Лена развернула экран и стала листать. Медленно, чтобы успевали прочитать.
— Треть в двушке на Ильича — восемьсот тысяч. Половина в трёшке на Мещёрке — миллион сто. Треть на Автозаводской, дом лучше нашего, — семьсот пятьдесят, висит с февраля. Пропорционально ваша треть действительно два четыреста, тут вы посчитали правильно. Но продаётся такая доля за восемьсот, потому что в неё нельзя войти и жить. Её берут только для того, чтобы потом перепродать сособственнику подороже.
— Это моя квартира.
— Это ваша треть. И продать её посторонним вы вправе только после того, как нотариально известите Серёжу и подождёте месяц: у него преимущественное право покупки. Месяца у вас тоже нет.
Свекровь стояла, держась за спинку стула.
— И триста за моральный ущерб, — добавила Лена. — Ремонт в этой квартире стоил миллион сто. Семьсот из них мои, выписка в приложении, назначения платежей все на месте: потолки, двери, электрика. Так что моральный ущерб мы с вами посчитаем отдельно, если вы настаиваете.
Валентина Сергеевна убрала распечатку в сумку. Сама, не дожидаясь, пока кто-нибудь освободит стол.
Лена налила себе воды.
— Девятьсот тысяч. Я покупаю вашу треть за девятьсот — это выше рынка. В понедельник записываемся к нотариусу, в среду сделка, деньги у вас в тот же день, одиннадцатого закрываете банк. Ключ отдаёте у нотариуса.
Свекровь села. Помолчала.
— Миллион двести, — сказала она. — И Юлечку до Нового года пустите в маленькую комнату, ей же надо где-то.
— Девятьсот.
— Миллион. Я в этой квартире сына родила.
— Девятьсот. Пятнадцатого числа предложение снимается.
— Да как ты со мной разговариваешь.
— Валентина Сергеевна, у вас на руках товар, который никто не берёт, и одиннадцать дней. У меня кредит, одобренный на моё имя, и я могу его не брать. Мне ваша треть двадцать лет мешала. Потерплю ещё восемь месяцев суда.
— Мам, соглашайся, — тихо сказала Юля.
— А ты вообще молчи, — не оборачиваясь, ответила свекровь.
Кирилл встал. Взял ключи от машины, потом взял оба пакета, которые сам же принёс утром.
— Юль, поехали. Не наше это.
— Кирилл!
— Поехали.
Юля обулась в коридоре молча и дверь закрыла тихо.
Серёжа посмотрел им вслед и сказал в стол:
— Ну вот. Поссорили всех. Я же просил — по-хорошему.
Потом ушёл в комнату и включил телевизор.
Свекровь просидела на кухне ещё минут двадцать. Достала блокнот с номерами и переписала телефон нотариуса, который Лена нашла и продиктовала.
У нотариуса на Большой Покровской в среду всё заняло час с небольшим. Сначала Серёжа подписал отказ от преимущественного права покупки — иначе месяц ожидания, а месяца не было. Он читал бумагу дольше, чем нужно, и три раза спросил, точно ли это ни к чему его не обязывает.
Потом договор купли-продажи доли. Девятьсот тысяч: шестьсот — потребительский кредит на Ленино имя, триста — то, что она три года собирала с квартальных. Платёж двадцать четыре пятьсот в месяц на тридцать шесть месяцев.
Ключ Валентина Сергеевна положила на стол нотариуса и вышла из кабинета первой.
Одиннадцатого числа долг закрыли. Лена узнала об этом не от свекрови, а от Кирилла — он единственный взял её номер, когда согласовывали время у нотариуса. Написал две строчки: долг погашен, они с Юлей переехали на Автозаводскую, снимают за двадцать восемь, потому что тридцать три — это дорого. Юля кабинет закрыла и пошла работать в салон на процент.
Валентина Сергеевна позвонила один раз, недели через три. Спросила, на месте ли трюмо. Лена сказала, что на месте. На этом разговор закончился.
Серёжа в тот вечер сказал: «Ну вот, а ты боялась». И спросил, будут ли они наконец сверлить стену под полку.
Выписку из ЕГРН Лена заказала через приложение. Собственники: Смирнов Сергей Владимирович — 2/3, Смирнова Елена Игоревна — 1/3. Третьей строки не было.
Она знала, что доля куплена в браке и по закону всё равно общая. Ей и не нужна была доля. Ей нужно было, чтобы в этой квартире не осталось человека с ключом, который приезжает фотографировать её спальню.
Вечером Лена сменила личинку в замке. Ключей заказала два.
— Бабушку не берите, из-за её старой кофты нам перед гостями стыдно, — объявила невеста