Тамара Петровна сама принесла нам гвозди. Жестянку из-под монпансье, на дне ржавая труха.
– Вешай куда хочешь, – сказала она. – Комната ваша.
Артём держал полку, я отмеряла от угла карандашом. Мишка сидел на коробке и ел пирог с капустой прямо руками.
– Марин, держи ровнее, – сказал Артём. – Кривая уже.
Мы въехали в июне. Снимать с ребёнком выходило почти в половину моей зарплаты, а у свекрови две комнаты и она одна. Артём договорился с матерью за один вечер, по телефону, стоя на балконе.
– На год, – сказал он мне потом. – Ну максимум на полтора.
Первую неделю мы жили как у доброй тётки. Она варила Мишке кисель и учила меня гасить крахмал холодной водой, чтобы не было комков. В кухне пахло ванилью и мокрым бельём, которое сушилось над ванной.
В прихожей на третий день перегорела лампочка. Я купила две штуки и вкрутила вечером, стоя на табуретке.
– Ты бы спросила, – сказала Тамара Петровна снизу. – Я тут сорок лет по памяти хожу.
Я засмеялась. Правда засмеялась, мне тогда показалось, что это шутка.
Через неделю полки на стене не было. Фотографии лежали на подоконнике стопкой, лицом вниз, а сверху – гвоздь. Кривой, ржавый, вытащенный вместе с куском обоев.
– Тамара Петровна, а полка где?
– В кладовке. – Она не обернулась от плиты. – Я эти стены сама красила. В девяносто восьмом, своими руками, без всяких мастеров.
– Мы же спрашивали. Вы сами гвозди дали.
– Я разрешила вешать. Дырявить я не разрешала.
Кладовка была забита до потолка. Шесть коробок с надписью «Оля, зима», старый велосипед с розовой рамой, лыжные ботинки в пакете.
Оля – Артёмова сестра, старше его на три года. Живёт с мужем и Тимкой в двух остановках отсюда, а зимнее хранит у матери, потому что «у нас балкон стеклили».
Полка стояла у стены, за велосипедом, уже в пыли.
Я вынесла её, взяла молоток с подоконника и вбила гвоздь обратно. При ней. Она стояла в дверях с половником.
– Комната наша, – сказала я. – Что в ней висит, решаем мы. За дырку я извинюсь, когда будем съезжать, и обои переклею сама.
– Значит, так, – сказала Тамара Петровна.
Она вернулась к плите и накрыла кастрюлю крышкой. Больше в тот вечер она со мной не разговаривала.
А поздно вечером в кухонном шкафу, где стояла наша посуда, осталась одна полка вместо двух. Наши тарелки были сложены в две стопки и придвинуты к стенке, чтобы влезли.
Холодильник я купила в сентябре. Старая «Бирюса» была на сто восемьдесят литров: у Мишки творожки, у свекрови кастрюля с компотом на всю полку. На четверых её не хватало с первого месяца.
Через два дня после того, как привезли новый, во двор заехал Олин муж с прицепом.
– Забирайте, чего ей тут стоять, – сказала Тамара Петровна. – На даче хоть польза будет.
Вместе с «Бирюсой» уехала и старая стиральная машина. Она не отжимала, но крутила.
– А мы как? – спросила я.
– А у вас новое будет.
Машину я купила весной, когда надоело выкручивать простыни руками в ванне.
Артём сказал, что мать просто отвыкла от людей в доме. Что ей нужно время.
Времени у нас было полтора года. Так мы тогда думали.
Второе лето вышло такое, что Мишка спал из-за жары на полу в коридоре, у самой двери, – там тянуло с лестницы. Я заплатила картой пятьдесят пять тысяч и в пятницу пустила в квартиру мастеров.
– Пятьдесят пять? В чужую стену? – Женя даже отставила коробку с бинтами. Мы с ней в одну смену стоим в аптеке на Гагарина, восьмой год уже.
– Не в чужую. Я в ней живу.
Мастера сверлили полтора часа. Тамара Петровна всё это время сидела на кухне на табуретке, спиной к двери, и не вышла ни разу.
– В несущую просверлили, – сказала она вечером. – Дом рухнет – с кого спрашивать?
– Там не несущая.
– Тебе виднее, конечно.
Сплит проработал три дня. На четвёртый я пришла со смены, а в комнате было плюс тридцать и тихо.
– Он гудит, – объяснила Тамара Петровна. – Мне под гул не спится.
– Он в нашей комнате, через коридор.
– А слышно на всю квартиру. У нас стена общая, я к ней спиной сплю.
Ещё через два дня сплит не включился совсем. Артём открыл щиток на площадке и нашёл выбитый автомат, тот, что на розетки.
– Мам, ты зачем в щиток лазаешь?
– Я не лазаю. Само выбило. Дому пятьдесят лет, ты забыл?
За ночь потекла морозилка. Фарш, курица, полпачки пельменей – всё это она утром выложила в раковину, молча, и пустила горячую воду. Пахло на кухне до вечера.
Через неделю она положила передо мной листок в клетку. Столбик цифр, сверху и снизу подчёркнуто дважды.
– Вот прошлый год, вот этот. Разницу видишь? Это твой ящик воздуха накрутил.
– Хорошо, – сказала я. – Мы будем платить за свет полностью. Весь, за всю квартиру.
– Весь мне не надо. Мне надо по справедливости.
– Тогда давайте по справедливости.
Я взяла малярный скотч, которым Артём заклеивал коробки при переезде, и наклеила в холодильнике две полосы. Верхняя полка и дверца – наши. Всё остальное – её.
– Ты в своём уме? – Тамара Петровна держалась за ручку двери.
– В своём. Раз считаем, значит, считаем всё. Ваше масло я больше не трогаю, моё яйцо вы не трогаете.
– Мне твоё яйцо не нужно!
– Вот и хорошо.
Она ушла к себе и включила телевизор громче обычного. А я осталась стоять у открытого холодильника, и от него тянуло холодом на босые ноги.
В ту же ночь в ванной перестал гореть свет. Лампочка была выкручена и лежала на стиральной машине, аккуратно, на сложенном полотенце.
Я вкрутила её обратно и запомнила: третья за год.
Сумки стояли в прихожей, когда я вернулась со смены. Три штуки и детский самокат поперёк прохода.
– Оля с Тимкой поживут, – сказала Тамара Петровна из кухни. – У них ванную ломают.
– Сколько поживут?
– Ну неделю. Полторы.
Ольга вышла из нашей комнаты в моём халате, который висел на двери.
– Марин, ты не сердись, я на кроватке твоей только сплю, а вещи я не трогала. Мы же не чужие.
Наши вещи она уже сдвинула к окну. Мишкина кровать стояла в углу, на ней сидел Тимка и смотрел мультики.
Артём вынес нам матрас на кухню, между столом и холодильником. Мишка спал у стены, я с краю, ногами к плите.
Полторы недели тянулись третью неделю. Ольга уезжала в пятницу к подруге и оставляла Тимку до воскресенья. Стиральная машина у неё крутилась каждый вечер, и по ночам сквозь стену пахло чужим порошком, чем-то приторным, с хвоей.
В субботу Ольга собралась к подруге на дачу и уже стояла в дверях, когда свекровь сказала за меня:
– Марина в воскресенье дома, посидит с Тимкой.
– Не посижу, – сказала я. – У меня смена с восьми.
– Поменяйся.
– Не поменяюсь.
Тимка всё равно остался. Артём водил обоих мальчишек в парк, а я вечером стирала за всеми троими.
С моей полки в холодильнике сначала исчез сыр, потом два йогурта.
– Ой, а я думала, оно общее, – сказала Ольга. – Тут же скотч наклеен, я думала, это чтоб полка не отваливалась.
На четвёртый день Тимка съел Мишкин творожок, последний. Мишка не заплакал. Он посмотрел на меня и спросил:
– Мам, а мы теперь всегда на кухне будем?
Я закрыла холодильник и пошла в комнату.
Олины сумки я вынесла сама, все три, и поставила у дивана в большой комнате, где спит свекровь. Самокат вынесла тоже. Потом вернулась, сняла с двери халат и повесила на место наши куртки.
– Комната наша, – сказала я в коридор. – Гости живут у хозяйки.
Тамара Петровна вышла из кухни с ножом и морковкой в руках.
– Ты в моём доме что творишь?
– Я в своей комнате порядок навожу.
Утром я прикрутила на дверь щеколду. Обычную, за двести рублей, четыре шурупа.
– Замки! – Свекровь стояла и смотрела, как я закручиваю последний. – В моём доме замки! Совсем стыд потеряла!
– Это щеколда. Изнутри.
– От кого закрываешься? От родной сестры мужа?
– От неожиданностей.
Ольга съехала через два дня, обиженная, но Тимку в субботу всё равно привезла. Артём отвёз их с Мишкой на площадку и купил обоим мороженое.
Незнакомая женщина с рулеткой пришла в четверг, часов в семь. Полная, в плаще, с блокнотом в руке.
Тамара Петровна провела её прямо в нашу комнату.
– Люда, вот тут. Окно во двор, тихо, соседи спокойные.
– А шкаф остаётся?
– Шкаф мой.
Меня она заметила уже в коридоре, когда Люда обувалась.
– Знакомая, – сказала свекровь. – Просто зашла посмотреть.
Я протирала кухонный стол и подняла клеёнку. Под клеёнкой лежал сложенный вчетверо листок.
Расписка. От руки, синей пастой, с датой. Получено пятнадцать тысяч задатка за комнату с первого сентября.
Я сфотографировала её, положила обратно и позвала Артёма с балкона.
– Мам, что это? – спросил он, когда листок оказался на столе.
Тамара Петровна посмотрела на расписку так, будто её достали не из-под клеёнки, а у неё из кармана.
– Это моя квартира.
– До первого сентября две недели, – сказала я. – Вы нам сказать собирались или мы бы сами узнали, когда Люда придёт с чемоданом?
– Я не обязана перед тобой отчитываться.
– Перед сыном обязаны.
– Артём, ты видишь, как она со мной разговаривает?
Артём смотрел в пол. Он всегда смотрит в пол, когда в комнате две женщины.
– Мам, ну как же так, – сказал он наконец. – Мы бы искали заранее.
– Вот и ищите!
Я убрала телефон в карман и пошла умыться. Вода из крана шла тёплая и чуть железистая, у них тут всегда так в августе.
Мишке исполнялось пять в середине августа. Стол накрыли на кухне: Ольга с Тимкой, Нина Фёдоровна с четвёртого этажа, торт с зелёной пятёркой.
Ольга приехала без подарка, зато с пакетом белья.
– Марин, я быстренько машинку загружу? У меня третий день не сливает.
Свекровь разрезала торт и заговорила, глядя в тарелку:
– Я в своей кухне как в чужом сарае. Куда ни повернись – её банки, её машина, её сушилка. Даже воздух теперь её, вон, в стене жужжит.
Нина Фёдоровна засмеялась. Ольга подхватила.
Я поставила чайник и спросила негромко, но так, чтобы слышали все:
– А кладовка, Тамара Петровна? Там велосипед восьмой год стоит и шесть коробок с зимним. Это чей сарай?
На кухне стало тихо. Тимка дёргал Мишку за рукав.
– Оля тут выросла, – сказала свекровь.
– А Мишка тут живёт.
– Поживёт и съедет.
Ольга унесла торт в комнату вместе с мальчишками. Нина Фёдоровна вспомнила про плиту и ушла. Гости кончились в половине девятого.
А после гостей случилось вот что. Тамара Петровна села за кухонный стол, достала из тумбочки паяльник, завёрнутый в тряпку, и разобрала Мишкину машинку, у которой второй месяц не мигали фары.
– Держи вот тут, – говорила она Мишке. – Только не дыши на олово, оно этого не любит.
Пахло канифолью. Мишка держал и не дышал. Она сорок лет отработала радиомонтажницей на приборном, у неё руки помнят то, чего я и не видела никогда.
Машинка замигала и поехала по кухне в угол, под батарею.
– Бабушка, ты волшебница!
– Я не волшебница. Я аккуратная.
Я стояла в дверях с полотенцем и думала, что мы, может, ещё как-нибудь разойдёмся по-человечески.
Ночью я слышала, как она в темноте ходила по коридору и трогала обои возле нашей двери. Там, где четыре года назад был гвоздь.
Лампочку из Мишкиного ночника я нашла на кухонном столе. Выкрученную, положенную рядом с солонкой.
– Нечего всю ночь жечь, – сказала Тамара Петровна. – Не маленький, пять лет уже.
– Он темноты боится.
– Пусть привыкает.
Она стояла у окна, скрестив руки. На подоконнике за её спиной лежал тот самый гвоздь – я его так и не выбросила, он с первого года там валялся, я об него однажды палец распорола.
– Забирайте всё своё и убирайтесь, – сказала она. – Всё, до последней тряпки. Чтобы моего в этом доме было всё, а твоего – ничего.
– Хорошо, – сказала я. – Всё своё. До лампочки.
Я взяла телефон и при ней позвонила в перевозку. Газель и двое грузчиков, на восемь утра в субботу. Мне назвали цену, я сказала: записывайте адрес. Тамара Петровна всё это время стояла и слушала.
Потом я принесла из комнаты файл. Обычный, пластиковый, с чеками. Я их не собирала специально, просто не выбрасывала – привычка с работы, у нас в аптеке за каждую копейку отчёт.
– Ты что, всё записывала? – Она отодвинулась от стола.
– Не записывала. Просто не выбрасывала.
– Тут твоего ничего нет.
– Тут ваши стены, – сказала я. – Стены я не трону.
В четверг она уехала к сестре в Ковров, на три дня.
– Приеду – чтобы духу вашего, – сказала она в дверях.
Я не ответила. Я заворачивала чашки в газету, по одной, и складывала в коробку из-под сока.
Ночью Артём сел на край кровати и долго молчал.
– Марин. Оставь ты ей холодильник и плиту, а? Ей шестьдесят два. И квартира эта всё равно потом наша будет, ты подумай.
Я подумала. Ровно четыре секунды.
– Нет.
Не потому что мне были нужны холодильник и плита. Просто я четыре года просила: полку, розетку, свет ребёнку на ночь. И ни разу ничего не выпросила. Больше просить я не собиралась – ни сейчас, ни потом, ни за наследство.
Грузчики приехали в восемь ноль пять. Первым вынесли диван, потом стиральную машину, потом холодильник – его пришлось разворачивать в коридоре два раза, и он всё равно ободрал косяк.
Мастер по кондиционерам работал отдельно. Он собрал фреон, свинтил трубки, поставил на концах заглушки. В стене осталась круглая дыра и два провода, замотанных синей изолентой. Шипело так, что Мишка спрятался за мою ногу.
Плиту отключали дольше всего. Старая, ещё её, перестала держать огонь ещё в позапрошлом году: мастер посмотрел конфорки и сказал, что дешевле новую. Свекровь тогда ответила, что ей и одной конфорки хватает. Новую в марте привезла я.
– Ты серьёзно и плиту? – спросил Артём.
– Плиту я купила в марте, чек в файле. Можешь остаться с мамой.
Он постоял в коридоре, посмотрел на свои руки. Потом взял коробку с посудой и понёс её к лифту.
Я снимала карниз, шторы, зеркало из ванной, полку с полотенцами, крючки в прихожей. Сушилку. Коврик. Ершик – да, и ершик тоже, я его покупала.
Щеколду я тоже отвинтила, все четыре шурупа, и заклеила дырки белым герметиком.
Лампочки я выкручивала последними, по всей квартире, включая кладовку и туалет. Двадцать одна штука. Я сложила их в коробку из-под ботинок и переложила газетой, чтобы не побились.
Женя позвонила, когда я стояла на табуретке в прихожей.
– Ты где?
– На табуретке. Лампочки выкручиваю.
– Марин, ну лампочки-то зачем. Вещи наживёшь, а родня одна.
– Может, и одна, – сказала я. – Только считать первая начала не я.
– Так то ж свет, а то ж человек. Пожилая женщина в темноту вернётся.
– Жень, у меня грузчики.
Нина Фёдоровна вышла на площадку в халате, когда выносили Мишкину кровать.
– Ой! А Тамара знает?
– Знает.
– И плиту забираете? – Она заглянула мне через плечо в открытую дверь. – Марин, ну плиту-то оставьте, ей же семьдесят скоро.
– Шестьдесят два.
Она постояла ещё немного, посмотрела на пустую прихожую и ушла к себе. Дверь прикрыла тихо, без стука.
Артёму мать звонила дважды, пока мы грузились. Он оба раза глянул на экран и убрал телефон в карман.
Ольга в тот день не позвонила ни разу. Она всё знала, я уверена: Тимка вечером прислал Мишке голосовое.
В четверть первого газель уехала. Артём поехал с ней разгружать.
Я осталась одна и прошла по квартире последний раз.
Шаги стали громкими, как в подъезде. Голые стены, светлые квадраты на обоях, провода из потолка в комнате и над зеркалом в ванной.
В нашей комнате остался её шкаф. Трёхстворчатый, с зеркалом во всю дверцу, я его даже протёрла напоследок. В зеркале была пустая комната. Я щёлкнула выключателем на кухне – просто чтобы услышать щелчок.
Больше он ничего не делал. Я стояла и слушала эту тишину. Первый раз за четыре года мне в этой квартире было хорошо.
Ключ повернулся в замке, когда я была в прихожей с коробкой лампочек.
Тамара Петровна вернулась на день раньше. С сумкой на колёсиках и пакетом яблок из Коврова.
Она прошла мимо меня, не разуваясь. В комнату, в другую, на кухню, в ванную. Щёлкала выключателями по очереди, каждым по два раза.
Потом вернулась на кухню и остановилась у окна. На подоконнике лежал гвоздь. Ржавый, кривой, тот самый.
– И лампочки, – сказала она.
– Вы сказали: всё моё. Лампочки я меняла сама, все четыре года.
– Мне варить не на чем.
– Плиту я купила в марте. Чек есть.
– Я в этой квартире сорок лет.
– Ваша комната цела. Кровать, трюмо, ковёр – всё на местах, я туда даже не заходила. И шкаф ваш стоит, где стоял.
Она подняла руку и показала на дыру от кондиционера.
– Ты обещала обои переклеить.
– Я обещала за один гвоздь, – сказала я. – Про дырку разговора не было. Про лампочки, кстати, тоже.
Она села на свою сумку на колёсиках, прямо в пустом коридоре, и поставила яблоки рядом на пол.
– Ты у меня сына забрала.
– Он сам вышел с коробкой. Я его за руку не тянула.
Ключи я положила на подоконник, рядом с гвоздём, и вышла. Дверь за мной не хлопнула: там раньше стоял тяжёлый порожек, но порожек мы тоже клали свой.
Прошло три недели. Мы снимаем однушку в соседнем квартале, Мишка ходит в тот же сад, только теперь пешком через двор, а не на автобусе.
Артём возит матери продукты по субботам. Он рассказывает, я не спрашиваю. Она купила у Нины Фёдоровны старый холодильник за четыре тысячи и повесила на кухне одну лампу на длинном проводе, через всю комнату.
В подъезде она говорит, что невестка её обокрала. Заявление участковому написала в прошлый понедельник, и в четверг нам обеим идти давать объяснения – мне с файлом, ей со списком. Что он там решит, я не знаю.
Ольга вчера написала: «Привезу Тимку в субботу?» Я ответила: «Привози».
А у вас кто-нибудь съезжал из чужой квартиры – забирали своё до последнего шурупа или оставляли как есть?
Гвоздь с того подоконника я не тронула, пусть лежит. В новой прихожей я вбила свой, кривовато, с третьего удара. Фотография держится.
Меркантильный родственник