Я перевернула тарелку и потёрла клеймо ногтем. Синее держалось, а на двух соседних сошло от мойки, и я отложила их в сторону, метить заново.
– Шестьдесят персон, – сказала Люся от дверей. – С запасом семьдесят. Ящики я подписала.
– Текстиль тоже подпиши.
– Инн, я это девять лет делаю.
Люся у меня с самого начала. Тогда весь склад помещался в чужом гараже: два ящика посуды, четыре скатерти и утюг с отбитой ручкой. Теперь ангар на объездной, ГАЗель и три человека в бригаде, и все бумаги ведёт она.
– Оплата по этому заказу какая? – Люся заглянула в журнал через моё плечо.
– Никакой.
Она молча взяла ручку и поставила в графе прочерк. Постояла над строчкой.
– Девятнадцатый.
– Что девятнадцатый?
– Прочерк. Я их считаю, мне за них перед налоговой отписываться. Свадьба Аллы, крестины, две годовщины, поминки по деду, Новый год позапрошлый.
Я не ответила. Считать было уже незачем, все эти строчки я вписывала своей рукой.
Мы отобрали семьдесят комплектов, отставили в сторону восемь щербатых и записали их в брак. Дождь пошёл, когда Костя закатывал вторую тележку. Мы накинули на борт брезент и грузили с угла, чтобы не намочить чехлы, а Люся считала ящики вслух и каждый третий помечала мелом.
Потом ворота лязгнули ещё раз. Вадим зашёл со двора в расстёгнутой куртке и сел на ящик у стены.
– Не садись. Там фарфор.
– Инн. – Он поднялся и потёр ладони. – Мама вчера звонила. Спрашивает, во что ей вечер обойдётся.
– Ни во что. Я же тебе уже говорила.
– Вот и хорошо. – Он помолчал. – Только ты ей ничего не объясняй. Про склад, про фирму, про всё это. Скажем, что оплатил я.
Люся отошла к стеллажу и стала перекладывать чехлы, которые лежали ровно.
– Зачем? – спросила я.
– Ну а как. Семьдесят человеку. Пусть порадуется за сына.
Замуж я вышла в две тысячи десятом. Свадьбу справляли у Риммы Егоровны во дворе, и она в тот вечер сказала гостям, что берёт меня в дом как есть, без приданого. Все посмеялись, и я смеялась тоже.
– Она это уже пятнадцать лет повторяет, – сказала я. – Каждый раз, когда за столом больше четырёх человек.
– Ну характер такой. Её же не переделаешь.
Ещё он передал, что мать хочет шатёр белый, а не серый. Белый в прокате дороже на две тысячи, и я тут же сказала, что возьму белый.
Вадим прошёлся вдоль стеллажа и посмотрел на ящики так, будто видел их первый раз в жизни.
– Ты шестой год без работы, – сказала я ему в спину.
– Я в поиске.
– Ты в поиске шестой год.
– Не начинай при людях. – Он всё-таки сел, на другой ящик, где были скатерти. – У меня был отдел. У меня двенадцать человек в подчинении ходило, ты забыла? Меня сократили не за пьянку.
– Я помню.
– А теперь я кто? Никто. И ты мне это каждый месяц показываешь.
– Я тебе ни разу этого не сказала.
– Тебе и говорить не надо.
Люся ушла в дальний угол склада и уронила там пустой лоток, так что загудел весь ангар.
– Хорошо, – сказала я. – А что именно ты организовал?
– Я договорился с мамой на субботу.
– Это всё?
– Инн, ты сейчас прямо как чужая говоришь.
Он подошёл к столу, выдвинул ящик и вынул из кассы две бумажки.
– На цветы. От меня будут.
Я встала, забрала деньги у него из пальцев и положила обратно. Потом села, достала чистый бланк и вписала в графу «плательщик» его фамилию.
– Что ты делаешь?
– Счёт. – Я развернула бланк к нему. – Оплатишь – праздник твой. Не оплатишь – мой.
Он читал очень долго, будто там было много букв.
– Ты сейчас серьёзно?
– Совершенно.
Вадим вышел, не закрыв за собой ворота. Бланк остался лежать на столе, и Люся придавила его степлером, чтобы не сдуло.
Вечером Гоша сидел на кухне с телефоном и грыз сушку.
– Мам, а мы бабушке что дарим?
– Я – вечер. Ты придумай сам, ты у нас рисуешь.
– Пап сказал, вечер он оплачивает.
Я вытерла стол второй раз.
– Значит, папа оплачивает.
Гоша кивнул и ушёл к себе. Он у меня не спорит. Он запоминает.
Утром я перебронировала шатёр и доплатила разницу со своей карты. Люся вписала доплату в журнал и ничего не сказала, только посмотрела поверх очков.
До субботы оставалось девять дней.
Через три дня я привезла образцы к ней домой.
Дом у Риммы Егоровны в посёлке за кольцевой, с широким двором и старыми яблонями вдоль забора. Двор длинный, от веранды до бани, и по всей длине уложена плитка, которую мы с Вадимом клали в позапрошлое лето. Юбилей решили делать здесь, под шатром.
Скатерти я разложила прямо на веранде, на перилах.
– Эта серая какая-то, – сказала свекровь.
– Это лён. Он такой.
Она перебрала все восемь и вернулась к первой, самой серой.
Алла сидела на диванчике с телефоном и в разговор влезла, не поднимая головы:
– Инн, а мне на корпоратив дашь? Тридцать персон, в декабре. Мы по-простому.
– Дам. С предоплатой, как все.
Алла подняла голову, и я повторила про предоплату.
– Мы же родня, – сказала она.
– Поэтому и предупреждаю заранее.
Свекровь поставила чашку на блюдце.
– Ой, да Вадик оплатит. Вадик, ты слышишь? Оплатишь сестре.
Вадим отозвался из комнаты, что оплатит.
Я промолчала и стала складывать образцы обратно в сумку.
– Вот сын у меня. – Римма Егоровна посмотрела на меня поверх чашки. – Всё в дом. Дачу перекрыл, машину матери купил, теперь вот вечер этот весь на нём. А ты, Инночка, пришла к нам с чемоданом и халатом.
– Я это ещё с той свадьбы помню.
– И правильно, что помнишь. Помнить полезно. – Она отставила блюдце и сложила руки на скатерти. – Я его одна тянула. Отец его в сорок два лёг и не встал, а мне было тридцать шесть и завод. Я всю жизнь клала на то, чтобы про моего сына никто не сказал: пустой человек. И не скажут.
Алла спросила, во сколько всё это выйдет. Свекровь ответила ей, что это не её печаль.
– Сто двадцать тысяч, – сказала я.
Алла присвистнула.
– Сто двадцать? За тарелки и тряпки?
– За шатёр, столы, стулья, чехлы, посуду на восемьдесят персон, приборы, троих официантов и мойку после, – ответила я. – Плюс доставка и сборка.
– Дорого. У нас на свадьбе даже дешевле вышло.
– У вас на свадьбе всё было бесплатно.
– Так ты по знакомству брала, знаем мы, – сказала свекровь и махнула рукой. – Инночка, унеси чашки. Ты в этом ловкая.
Я взяла поднос. И поставила его обратно на стол.
– Римма Егоровна, я сегодня приехала как поставщик. Чашки унесёт Алла.
Стало тихо. Алла не двинулась, только положила телефон экраном вниз и стала смотреть в стол. Чашки унёс Вадим и по дороге на кухню задел плечом дверной косяк.
– Поставщик, – сказала свекровь мне в спину. – Слышал, Вадик? Мы ей теперь заказчики.
Потом мы вышли во двор мерить место под шатёр. Вадим ходил за мной с рулеткой и держал её не тем концом. Я прошла двор шагами: тридцать один шаг от веранды до бани. Соседская собака двигалась вдоль забора и смотрела на нас через щели.
– Восемь на пятнадцать сюда встанет? – спросил Вадим.
– Встанет, если яблоню не задевать, – сказала я. – А её сажал твой отец, так что не задеваем.
Он сложил рулетку и молча отдал её мне. Ведь мерила всё равно я.
Алла в это время открыла багажник и понесла к нему коробку – шесть салатников и стопку блюдец, которые стояли на веранде с прошлого раза.
– Я на дачу, у нас гости в воскресенье, – сказала она, не оборачиваясь. – Верну.
– Верни на склад, а не сюда.
Она хлопнула багажником и уехала. Салатники вернулись через месяц, четыре из шести.
Я застегнула сумку и пошла к калитке.
– Останься на минуту, – сказала свекровь. – Зайди на кухню.
Она стояла у мойки и мыла ту самую чашку, хотя чашка была чистая.
– Ты думаешь, я старая дура?
– Нет.
– Фирма твоя. Ангар твой. И Вадик мой шестой год сидит без места.
У меня тут же похолодели пальцы, и я взялась за край стола.
– Откуда?
– Алла сказала. Второй год как знаю.
Вода шумела. Римма Егоровна закрыла кран и поставила чашку на сушилку донышком вверх.
– И что теперь? – спросила я.
– А ничего. Пусть люди думают, как думали. Что ты у нас на всём готовом сидишь. Так всем спокойнее.
– Кому всем?
– Вадику. – Она обернулась и вытерла руки о полотенце. – Ты и фамилию мою брать не стала. Вот и не лезь в мою семью со своими бумажками.
– А если я в субботу возьму и скажу?
– Не скажешь. – Она сложила полотенце вдвое и повесила на дверцу. – Тебе же самой хуже. Все решат, что ты мужика при людях топишь.
Пятнадцать лет я думала, что она просто не знает. Что ей никто не сказал, а сказать-то и было некому.
– И ещё, – добавила она. – Будет восемьдесят человек, а не шестьдесят. Я Захаровых позвала и с Аллиной работы всех.
– За три дня.
– Ты справишься. Ты у нас деловая.
Три дня я добирала двадцать персон. Своего фарфора хватало на семьдесят два комплекта, остальное с летних свадеб лежало битым в углу. Я позвонила в «Раздолье» на Заводскую, взяла у них восемь комплектов в подсорт и заплатила как обычный клиент, потому что просить у конкурентов по-родственному не умею.
– Инн, ты им ещё и доставку оплатила? – спросила Люся, глядя на чек.
– Оплатила.
– Деловая ты у нас.
Я подняла на неё глаза, и Люся молча ушла к стеллажам.
Дома я допечатала двадцать персон в опись, распечатала два листа и положила перед Вадимом на журнальный столик.
– Распишись.
– Что это?
– Акт передачи. Что ты принял имущество на объект.
Он расписался, не читая, и переключил канал. Потом всё-таки убавил звук.
– Инн. Ты чего злая такая?
Я села в кресло напротив.
– Вадим. Завтра твоя мать будет говорить про приданое. Она всегда говорит.
– Ну говорит и говорит. Ей уже семьдесят, что ты.
– Скажи одну фразу. Про фирму молчи, про фирму не надо. Просто встань и скажи: спасибо моей жене. Одну фразу, при всех.
Он даже не повернулся. Смотрел в телевизор, где без звука ехали машины.
– Скажу.
– Ты обещаешь?
– Да сказал же.
В пятницу он зашёл на склад в чистой рубашке и попросил пять тысяч на букет и открытку от себя. Я перевела на карту, и он уехал за букетом на моей машине.
В субботу мы начали в семь утра. К девяти пришёл шатёр. Ребята разложили дуги на траве, и я держала угол тента, пока они заводили стойки. Тент повело ветром, и мы вчетвером ловили его через весь двор. Потом привезли столы, потом стулья, потом ящики.
Скатерти я гладила на месте, на двух досках у бани. Лён мнётся от одного взгляда, его всегда гладят только там, где стелют.
– Инна Сергеевна, вилки слева? – спросила Катя.
– Слева. И ножи лезвием к тарелке, я же показывала.
Они с Мариной прошли весь стол по линейке, от края до края.
Римма Егоровна вышла в халате и обошла шатёр кругом. Потрогала чехол на своём стуле, посмотрела на самовар.
– Скажи своим, чтобы курить за калитку ходили, – сказала она мне при Косте и при Люсе. – И воду пусть с собой возят. У меня скважина не казённая.
Костя выпрямился и посмотрел на меня. Я сказала, что привезём свою.
– Мам, я стулья считал. Их восемьдесят четыре, – сказал Гоша.
– Правильно. Четыре всегда про запас.
Он был очень доволен собой и таскал стулья вместе с Костей до самого обеда, даже воду пил на ходу. К двум часам двор было не узнать.
Люся принесла из машины воду, поставила передо мной бутылку и села рядом на ящик.
– Инн, я одно скажу и отстану. Скажи, что машина встала, и сворачиваемся. Прямо сейчас, пока не накрыли. Пусть на своих кастрюлях сидят.
– Ты за скважину обиделась?
– Я девять лет смотрю, как ты им возишь. Ты им не поставщик, ты им бесплатная. – Она отвинтила крышку и завинтила обратно. – А главное, никто ничего не поймёт. Машина встала, и всё.
– Не поймут, это правда.
– Вот и я о том.
– Нет.
Я могла так сделать. Один звонок, и всё. Не смогла. Не потому что мне было жалко её семьдесят лет. Потому что я хотела, чтобы они хоть раз посмотрели на свой стол и увидели, чей он.
В четыре часа я поставила последнюю тарелку и стала ждать первого тоста.
Гостей собралось восемьдесят два. Двоих детей посадили за отдельный стол, и они сидели там как большие, с самого начала.
Римма Егоровна вышла в синем платье, и все захлопали. Она подняла бокал первой.
– Дорогие мои. Семьдесят лет, а я как девочка. – Смех. – Всё, что у меня есть, поднял мой сын. Дачу перекрыл, машину матери купил, вот и этот вечер весь на нём. А Инночке спасибо, что не мешала. Она к нам пришла с чемоданом и халатом, без приданого, и села на всё готовое. И ничего, живём.
Смеялись уже громче. Женщина в конце стола крикнула: «Правильно, Римма!»
Мой Гоша сидел рядом с бабушкой и смеялся тоже. Ему тринадцать, он смеётся, когда смеются все.
Вадим встал с бокалом и потянул рубашку вниз.
– Мам. Я тебе этот вечер сделал, потому что ты заслужила. Всё, что в семье есть, оно ведь как. Работать надо. – Он посмотрел в мою сторону. – А не жаловаться.
Я ждала. Не тоста, не благодарности, не признания при всех. Одной фразы, которую он мне обещал в четверг под звук выключенного телевизора.
Он сел и потянулся за хлебом.
Катя обошла стол и налила ему первому. Она не знала, что происходит, она только делала свою работу.
Вадим, не глядя на меня, протянул мне через стол свою тарелку. И держал её на весу, продолжая говорить с соседом, пока я не взяла.
Я взяла тарелку, поставила её на скатерть и вышла за калитку.
– Люся. Приезжайте. Сейчас.
– Инн, там же еда на столах.
– Еда не наша.
ГАЗель встала у забора через сорок минут.
Костя работает по описи с дальнего конца. Так у нас заведено на любом объекте: сначала свободные места, потом занятые, потом сам стол. Он снял чехлы с восьми пустых стульев, свернул их в рулон и передал Марине. Марина унесла рулон к воротам и вернулась с пустым лотком.
Первые минуты гости думали, что так и надо. Кто-то даже подвинулся, чтобы не мешать. Потом Костя дошёл до середины стола и стал складывать приборы в лоток, быстро и молча, как складывает всегда.
– Молодой человек! Вы что делаете?! – Римма Егоровна поднялась.
– Работаю, – сказал Костя и не остановился.
– Забирайте по акту, – сказала я от калитки. – Всё, кроме еды.
Вадим встал так резко, что стул упал.
– Инна! Ты что творишь?
– Забираю своё.
Сосед Захаров взял свою тарелку, зачем-то перевернул её и прочитал вслух:
– «Индивидуальный предприниматель Ковригина».
– Это я, – сказала я. – Ковригина Инна. Фамилию я не меняла, вы все помните.
Никто не ответил. Женщина в конце стола тут же сняла салатник и поставила себе на колени.
– Фирма моя, – сказала я в тишину. – Шатёр мой, столы мои, стулья, посуда, скатерти, самовар этот. Вечер оплатила я. И дачу перекрыла я, и машину Римме Егоровне купила тоже я. Шестой год я плачу за всё, потому что Вадим не работает с девятнадцатого года.
– Инна, не надо. – Вадим шагнул ко мне. – Это временные сложности.
– Шесть лет.
– Ты при людях сейчас, ты вообще понимаешь?
– Понимаю.
– Зачем при людях-то? – сказала мне через стол незнакомая женщина в бусах. – Ей семьдесят сегодня.
Я не стала ей отвечать. Я посмотрела на свекровь.
Она стояла у своего стула, держалась за спинку и молчала. И лицо у неё было какое угодно, только не удивлённое.
– Римма Егоровна, повторите вслух, что вы мне сказали в среду на кухне. Про то, что так всем спокойнее.
Она не повторила.
– Она знает про сына второй год, ей Алла сказала, – сказала я в стол. – И все эти годы говорила вам про моё приданое, чтобы никто не спросил, где Вадим работает.
Восемьдесят человек повернулись к ней. Одна только Алла смотрела в свою тарелку и глаз не поднимала.
– Я тебя в дом пустила, – сказала Римма Егоровна.
– Пустили. С чемоданом и халатом.
Дальше всё пошло быстро. Ребята сняли скатерти со свободного края и понесли к машине, не сворачивая. Женщины стали перекладывать еду в свои судки и в чужие кастрюли, кто-то держал холодец на весу и не знал, куда его пристроить. Пирог поставили на капот соседской машины, а салаты снесли на крыльцо и составили в два ряда.
– Стол-то хоть оставьте! – крикнул кто-то от бани.
– Стол тоже мой, – ответила я.
Мужчины вставали сами, не дожидаясь, когда попросят, и стулья уходили к воротам стопками по шесть штук. Гоша держался за край столешницы, пока стол не понесли.
Свекровь ушла в дом и закрыла за собой дверь.
Двор опустел к десяти. Я стояла у калитки и слушала, как в темноте Костя щёлкает замками на ящиках. Плечи опустились сами, будто с них сняли этот ящик. Девятнадцать раз я накрывала этой семье стол, и первый раз за вечер никто не сказал мне, куда унести грязное.
Вадим вышел к машине, когда мы уже закрывали борт.
– Поехали домой.
– Домой я поеду, – сказала я. – Ты нет.
Разгружались мы в первом часу ночи. Мойка у нас идёт сразу после объекта, иначе жир встаёт намертво, и Люся простояла у ванн до трёх.
– Целые? – спросила я.
– Две завязки от чехлов оторвали. И салатницу кто-то унёс в куст, Костя её там нашёл.
Я села на ящик и стала считать чехлы. Люся считала со мной, потом отложила стопку и подняла голову.
– Я бы не смогла.
– Ты сама предлагала не возить.
– Так это другое. Не возить – это тихо, никто бы и не понял. А ты при всей улице.
Ответить мне было нечего, и я тут же стала считать дальше.
В половине второго позвонил Вадим и спросил, где будет ночевать Гоша. Гоша остался у бабушки.
– Пусть остаётся, – сказала я.
– Ты хоть понимаешь, что ты сегодня сделала?
– Понимаю. Я только забрала свои тарелки.
Он положил трубку. Я домыла последний лоток сама, а в четыре утра поехала на съёмную квартиру, которую сняла ещё в среду, до праздника. Ключи от неё весь вечер пролежали у меня в сумке, рядом с актом.
Через две недели я подала заявление в суд.
Живу теперь на съёмной, в двух остановках от склада.
Римма Егоровна мне не звонит. Родне она рассказывает, что невестка устроила погром на её юбилее из ревности и что Вадик её от меня спас. Мне это передают почти каждую неделю, и я каждый раз дослушиваю до конца.
Гоша приезжает по средам. В первую среду он бросил рюкзак на пол и сказал:
– Ты всех опозорила. Бабушке семьдесят.
– Знаю.
– И всё?
– И всё.
Больше он не спрашивал. Мы едим пельмени и смотрим ролики про машины.
Алла написала мне в четверг. Просит скидку для подруги, у той свадьба в мае, тридцать персон. Скидку я дала.
А Вадим подал встречное. Требует половину фирмы: говорит, ангар и всё, что в нём, нажито в браке. Заседание назначено на ноябрь.
Не то время я выбрала? А у вас был день, когда терпение кончилось не вовремя?
Восемьдесят тарелок вернулись на склад целыми. Я перевернула верхнюю и потёрла клеймо ногтем. Держится.
Можешь идти жить к этой Лике, — заявила жена