Тесто подошло к краю миски. Я обмяла его кулаком и посыпала стол мукой.
Суббота шла тихо. Духовка грелась, кофе стыл на подоконнике, Костя досыпал после суток в котельной. За окном моросило, и никуда не надо было ехать – первое такое утро с конца августа.
Телефон завибрировал.
– Ларис, слышишь меня? – Валентина Сергеевна никогда не начинает со «здравствуй». – В следующую субботу к восьми будь у меня. Картошку выкопали, банки собраны, всё на веранде стоит.
– Двадцатого не смогу. У папы день рождения, я в Каменку еду.
– Ну съездишь в воскресенье. Отец же не убежит.
Я вытерла руки о фартук и села на табуретку.
Урожай её я вожу двенадцатую осень. В первый раз предложила сама: у меня машина, у неё сумки и электричка с пересадкой в Ожерелье, чего человеку мучиться. На второй год предлагать уже не потребовалось.
До Тишина сто десять километров. Я знаю на этой дороге каждую заплатку, знаю поворот у сгоревшего магазина, знаю, где по осени стоят с радаром. И знаю, что за одну ходку всё не влезает: сорок банок, три мешка картошки, вёдра с яблоками, тыквы, лук в сетках. Логан – не грузовик.
– Валентина Сергеевна, в этот раз пусть Костя везёт.
Она даже засмеялась.
– Костя? Костя после суток отдыхает.
– Я тоже в субботу отдыхаю.
– Ты за рулём привычная.
На этом всё и кончилось. Трубку она положила первой, она всегда кладёт первой.
Костя вышел на кухню в двенадцатом часу, налил кофе в мою чашку и сел напротив.
– Мать звонила?
– Звонила. Двадцатого урожай.
– Ну и съездишь.
– Не съезжу. Двадцатого папе семьдесят восемь.
Он поставил чашку и посмотрел на меня, как смотрят на прибор, который вдруг перестал работать.
– Ларис, ну ты чего начинаешь. Она с мая на этих грядках. Что, картошку в магазине покупать будем?
– Мы – это кто?
– Не заводись.
Я вылила тесто в форму и закрыла духовку. Спина у меня после прошлого октября до сих пор помнит ту мокрую тропинку от веранды до калитки. Мешки я таскала одна, потому что «мужиков в деревне не найдёшь, а Толик пьющий».
– Костя. Урожай твоей мамы. Ты её сын. Двадцатого поедешь ты.
– У меня двадцатого сутки.
– Поменяйся.
– В субботу никто не меняется.
Он сказал это спокойно, даже без раздражения. Он вообще редко злится. Он просто уверен, что мир устроен разумно: у кого машина и выходной, тот и едет.
– Тогда пусть Наташа съездит.
– У Наташки дети.
– У Наташки дети школьного возраста. В Тишине она была два года назад. А банки её половина.
Он молчал и мешал сахар в чашке. Ложка стучала о края, как в столовой.
– Ларис, ну давай честно, – сказал он наконец. – Тебя же никто никогда не заставлял. Ты сама первая и предложила, я помню.
Тут он был прав, и это самое обидное. Я предложила. В тот год я ещё думала, что хорошее отношение зарабатывают делами.
– В прошлом году я отпрашивалась со смены, – сказала я. – Тамара за меня сидела до одиннадцати. В позапрошлом ездила два раза: за один всё не влезло, ты тогда обещал помочь и остался чинить кран.
– Я кран чинил, а не в телевизор смотрел.
– Кран ты чинил три часа. Я вернулась в девять вечера.
Я села напротив и сказала то, что с утра говорить не собиралась.
– Три года назад папу выписывали после операции. Я просила тебя забрать его. Что ты мне тогда ответил?
– Ларис.
– Что ты ответил?
– Что у меня сутки.
– Правильно. И он ехал сто километров на такси, а Николай Иваныч заносил его в квартиру на третий этаж. Потому что у зятя были сутки.
Костя встал.
– Ты это всю жизнь вспоминать будешь?
– Пока не понадобится – не буду.
Пирог я в тот день пересушила. Костя ушёл в комнату, включил телевизор погромче и до вечера со мной не разговаривал. А в девятом часу сказал из-за двери, что мать сама мне позвонит.
Она не позвонила. Она приехала в среду, без предупреждения.
Я только вернулась со смены, ещё стояла в куртке в прихожей, а она уже разувалась и держала в руках шарлотку, завёрнутую в полотенце.
– Я по-хорошему, – сказала она. – Давай чаю.
Чай мы пили сорок минут. Первые десять она рассказывала, как поливала в июле, потому что дождя не было. Потом – про соседку, у которой невестка приезжает и грядки полет. И только потом добралась.
– Ларис, я же не чужая. Я всё лето горбатилась. Помидоры эти, огурцы. Кому я их закатывала? Себе, что ли? Мне много надо?
– Я не отказываюсь от банок, Валентина Сергеевна. Я отказываюсь ехать.
– А кто поедет?
– Костя.
– У Кости спина.
Про спину я услышала первый раз в жизни.
– У меня тоже спина. Я на ней ваши мешки таскала.
Она отодвинула чашку. Руки у неё были в мелких коричневых пятнах, крепкие, с землёй под ногтями – она их никогда до конца не отмывает, в сентябре особенно.
– В моей семье невестки со свекровью так не разговаривали.
– В вашей семье невестка двенадцать осеней возила картошку и молчала. Разговаривать начали только сейчас.
– Я тебе банки давала! – Она стукнула ладонью по клеёнке, несильно. – Ты своё варенье покупаешь, что ли? Ты хоть раз огурцы сама закрывала?
– Половину этих огурцов я у вас на кухне и закрывала. В августе. Два дня.
Она отвернулась к окну.
– Вот и я про то. Раньше же ездила. Тебя кто-нибудь заставлял? Сама вызывалась.
И тут она была права. Я сама вызвалась. Я двенадцать лет была удобной, а потом вдруг перестала, и никто не обязан был этого понять.
– Хорошо, – сказала она и взяла телефон. – Я дочери позвоню.
Она поставила на громкую – специально, чтобы я слышала.
– Наташ, ты меня в субботу в Тишино не свозишь?
– Мам, ты что. У Кирилла самбо в десять, у Лизы танцы. Я как белка.
– Ну конечно, доченька. Куда тебе. Отдыхай.
Она положила телефон экраном вниз.
– Видишь. Не может человек.
– Ей – «куда тебе». А мне – «ты за рулём привычная».
– Так у тебя машина!
– У Наташи «Веста». Двадцать первого года. Багажник больше моего.
– Ну хорошо, – сказала она другим голосом, мягким. – Не двадцатого. Двадцать первого, в воскресенье. Я подожду, мне не горит. К девяти приедешь – к трём уже дома будешь.
– Я не о дне говорю, Валентина Сергеевна.
– А о чём тогда?
– О том, что меня не спрашивают. Мне называют время и говорят «будь».
– Так а как ещё? – Она правда не понимала. – Договариваться, что ли, с родными людьми?
Она поднялась и начала завязывать платок – медленно, чтобы я успела передумать.
– Я думала, у меня две дочки. А оказалось, одна.
Вот это она умеет. Двенадцать лет умеет. Раньше я на этом месте говорила «да ладно вам» и лезла за ключами.
– Валентина Сергеевна. В субботу я еду к отцу. Урожай повезёт Костя. Как повезёт – пусть решает сам.
– Ты меня без картошки на зиму оставить хочешь?
– Не хочу. Просто везти буду не я.
Шарлотку она оставила на столе. Я её потом два дня не трогала, а в пятницу выбросила – зачерствела.
Вечером Костя сказал, что я довела мать до слёз в её собственные семьдесят лет. Семьдесят ей в декабре, но я поправлять не стала.
К пятнице новость обошла всю родню. Наташа написала мне «ну ты даёшь», двоюродная сестра из Клина позвонила Косте узнать, правда ли мы разводимся.
В четверг на смене Тамара слушала меня минут двадцать, а потом отодвинула монитор.
– Ларис, ну ты чего мучаешься. Позвони Серёге, у него «Газель». Он тебе по-божески сделает, ты ему сколько заказов отдала. Отвезёт бабку, и всё, вопрос закрыт.
– Мог бы и Костя позвонить.
– Мать у него одна, – сказала Тамара. – А банки – ерунда. Довезла бы и забыла.
– Ерунда, – сказала я. – Двенадцатую осень ерунда.
Она пожала плечами и вернулась к заказам.
А ведь могла. Один звонок – я этим и живу, я чужие поездки развожу по городу с семи утра. Деньги были, лежали на карте. Только я не хотела покупать себе право не ехать. Я хотела, чтобы он сам догадался.
В субботу я уехала в Каменку. Папа ждал у калитки – он всегда выходит заранее, за час, и стоит. Мы ели курицу, он показывал новую кормушку для синиц, которую сколотил из старой книжной полки, и рассказывал, что нога к дождю ноет, но ходит он уже без палки.
– А Константин что, на работе? – спросил он.
– На работе, пап.
Про Тишино я не сказала ни слова.
А в воскресенье позвонила свекровь и позвала обедать – «поговорить как люди».
Стол был накрыт на четверых. Наташа приехала одна, дети остались с мужем, и это я тоже заметила. Она ела салат и смотрела в телефон.
– Картошка мокнет, – сказала Валентина Сергеевна, разливая суп. – Веранда протекает с той стороны. Пропадёт.
– Толика попроси, – сказал Костя.
– Толик запил.
– А Витька с четвёртого участка?
– У Витьки «каблук» без задней двери, он сам мучается.
Костя кивнул и потянулся за хлебом. На этом его участие в решении проблемы закончилось.
Она поставила половник и вздохнула так, что задребезжала крышка на кастрюле.
– Костик мне всегда помогал. Вот в тот год, когда всё залило, он у меня три дня жил. Всё выкопал, всё перебрал, я ему блины пекла каждое утро.
– В каком году? – спросила я.
– Да когда отца твоего оперировали. В сентябре. Я ещё говорила ему: Костя, у Ларисы отец в больнице, езжай, помоги. А он мне: мам, картошка ждать не будет.
Наташа подняла глаза от телефона.
Стало очень тихо. Часы на холодильнике тикали громче, чем обычно.
– У тебя были сутки, – сказала я мужу.
– Ларис. Не при матери.
– Три года назад ты копал матери картошку. А мой отец в это время ехал на костылях сто километров на такси, потому что у тебя были сутки. – Я говорила ровно, я даже суп не отодвинула. – А теперь я должна ехать в Тишино, потому что я за рулём привычная.
– Ой, да было и было, – сказала Наташа. – Чего теперь-то.
– Он же не знал, что там серьёзно, – сказала свекровь.
– Вы знали. Вы сами ему сказали.
Она открыла рот и закрыла. Первый раз за двенадцать лет я увидела, что она не нашлась.
Костя смотрел в тарелку. Он ни разу не сказал «прости». Он сказал:
– Зачем ты это при них.
Я встала, взяла куртку с вешалки в коридоре и вышла. Никто меня не остановил.
Во дворе шёл дождь. Я села в машину и не сразу завела – просто сидела и смотрела, как вода собирается на лобовом и сползает вниз кривыми дорожками. Руки у меня были совершенно спокойные, первый раз за две недели. Я включила печку и поехала домой одна.
Костя пришёл через три часа. Пешком, от автобуса, с мокрыми плечами. Разулся, поставил ботинки на батарею и остановился в дверях кухни.
– Мать теперь неделю на таблетках будет, – сказал он. – Довольна?
– Ты у неё картошку копал.
– Я к ней на три дня поехал, потому что она одна на восемнадцати сотках, а твой отец был в больнице, под врачами. Там врачи были, Ларис. Что бы я там сделал?
– Забрал бы его. Как обещал.
Он снял куртку, повесил на крючок и ушёл в комнату.
Ни «прости», ни «я был неправ». Только «что бы я там сделал».
Неделю мы жили как соседи в общежитии. Он уходил на сутки, приходил, спал, ел. Я работала свои смены. Мусор он выносил, чайник ставил на двоих – и молчал.
Во вторник он всё-таки позвонил сестре. Я мыла посуду и слышала весь разговор, потому что он говорил громко, как со своими на работе.
– Наташ, дай «Весту» на субботу. Одну ходку сделаю, к вечеру верну.
Что она ответила, я не слышала. Но по тому, как у него опустились плечи, было понятно.
– Ну а как я поеду? Наташ, это и твои банки тоже.
Он положил трубку и сел на табуретку в коридоре, в куртке.
– Что сказала? – спросила я.
– Что машина в кредите и она никому её не даёт.
– А ты?
– А что я. Она сестра.
Вот так. Сестре – «она сестра». Мне – «ты за рулём привычная».
В четверг Валентина Сергеевна позвонила мне на работу. Не на мобильный – на рабочий, в диспетчерскую, где Тамара сидит в метре от меня.
– Я тебя в семью приняла, – сказала она. – Я тебе слова плохого не сказала за столько лет. А ты меня перед дочерью выставила.
– Я мужа выставила. Не вас.
– Он мой сын! Как ты не понимаешь – он мой сын!
Вот тут я поняла, что мы говорим на разных языках и будем говорить на разных всегда.
– Картошка гниёт, – сказала она уже тише. – Ты хоть понимаешь, что она гниёт?
– Понимаю.
– И тебе не жалко?
– Жалко. Но везти буду не я.
Она помолчала.
– Значит, ты меня наказываешь. За него.
Ответить мне было нечего, потому что это было близко к правде. Я положила трубку. Тамара сделала вид, что смотрит в монитор, а через минуту сказала, не поворачиваясь:
– Ларис, ну она же старуха.
– Ей шестьдесят девять, и она в мае одна перекопала восемнадцать соток.
Вечером Костя пришёл на кухню, положил на клеёнку ключи от Логана – рядом с моей кружкой, аккуратно – и сказал:
– В субботу возьму машину. Я матери обещал.
Не спросил. Сообщил.
Ключи лежали и блестели. Брелок от гаража, брелок от домофона и красная пластиковая бирка, которую мне дали в салоне, когда я забирала машину.
– Нет, – сказала я.
– В смысле?
– Машину не дам. Ни в субботу, ни потом.
Он посмотрел на меня и засмеялся – коротко, недобро.
– Ты серьёзно? Это же и моя машина.
– Она оформлена на меня. Кредит я три года платила со своей зарплаты, ты за это время ни разу не спросил, сколько я вношу. И на ней я двенадцать осеней возила твою мать. Больше эта машина в Тишино не поедет.
– Это мелочно, Ларис.
– Возможно.
– И как я, по-твоему, поеду?
– Как хочешь. Как мой отец ехал.
Он походил по кухне, открыл холодильник, закрыл, не взяв ничего.
– Ладно, – сказал он. – Давай так. Ты везёшь, я плачу за бензин и еду с тобой. Грузить буду сам, ты только за рулём. Это же не трудно тебе.
Год назад я бы согласилась. Даже месяц назад согласилась бы.
– Нет.
– Почему?
– Потому что тогда всё останется как было. В следующем сентябре ты опять скажешь «ты за рулём привычная», и я опять поеду.
– Да при чём тут следующий сентябрь!
– При том, что он будет.
Он ушёл в комнату. Дверь не хлопнул – прикрыл. Ночью я слышала, как он открывает шкаф и шуршит там, под свитерами, где у него лежит конверт. Он копил с февраля, на весну, на Астрахань с мужиками. Говорил об этой рыбалке весь год.
В пятницу он звонил кому-то из коридора, вполголоса, и я услышала только одно слово: «грузчик».
Девять тысяч. «Газель», водитель и грузчик, сто десять километров туда и столько же обратно, погрузка на месте.
Он уехал в семь утра в субботу и вернулся в десятом часу вечера. Мешки таскал сам – грузчик был один, а от веранды до калитки та самая тропинка, по которой я ходила двенадцать осеней. Два дня после этого Костя ходил боком и мазался чем-то из аптеки.
Всё, что не поместилось в её кладовку, он потом сам поднимал на пятый этаж без лифта, ящик за ящиком. Я в это время была на смене.
Свекровь позвонила ему в воскресенье. Он держал телефон на громкой, потому что мыл руки.
– Девять тысяч?! За такие деньги я эту картошку на рынке три раза куплю! Ты бы сам с Лариской по-хорошему договорился, а не чужих мужиков по огороду водил.
Костя ничего не ответил. Просто закрыл кран.
Наташа приехала в понедельник, забрала свою половину банок – три ящика, помидоры и огурцы, как всегда, – сказала «ой, спасибо, мам», загрузила «Весту» и уехала. Про Тишино её никто не спросил. И я не спросила.
Прошло две недели. Свекровь мне не звонит. В общем чате она пишет всем – про давление, про то, что лук в этом году мелкий, про Наташиных детей. Мне – ничего, и это видно каждому, кто открывает этот чат.
Двоюродная сестра из Клина всё-таки не выдержала и позвонила. Оказалось, версия у родни такая: Лариса из-за старой обиды не пустила мужа к матери, и бедный Костя нанимал чужих людей за такие деньги. Про сентябрь три года назад в этой версии нет ни слова. Я не стала ничего объяснять – только спросила, кто ей это рассказал. Она не ответила.
Про Астрахань он с февраля говорил каждую неделю: какие там ерики, какой сазан, сколько стоит база. Теперь не говорит. Конверт под свитерами лежит, я его не трогаю.
Костя со мной разговаривает. О еде, о счётчиках, о том, что надо менять резину. «Прости» он так и не сказал ни за тот сентябрь, ни за что-либо ещё, и я думаю, что уже не скажет.
В декабре Валентине Сергеевне семьдесят. Стол заказан в «Дубках», Наташа выбирает торт, обзванивают родню. Меня пока не позвали.
Досталось свекрови за то, что сделал её сын?
А кому в вашей семье прилетало за чужое – и чем у вас всё кончилось?
В прошлую субботу я снова ездила в Каменку. Отец ждал у калитки за час до срока, в куртке, с пакетом яблок из своего сада.
– Он продал единственное жильё – Дочь решила проверить ухажёра матери по базам