— Ты Генке мои сорок две тысячи отдал, а мне про хлеб рассказываешь.
— Мужики поймут, а ты нет, потому и сидишь дома.
А начиналось всё не с этого, а с зонта.
Девять лет назад, на второй год после свадьбы, Вера задерживалась на инвентаризации до одиннадцати, и Костя ждал её у подъезда, потому что дождь шёл третьи сутки.
— Голодная? Я котлеты грел два раза, они высохли, — говорил он и забирал сумку. — Давай яичницу.
— Давай. И скажи спасибо, что я не в Тулу уехала, сестра третий раз зовёт.
— Съездим вместе. У меня в мае отгулы.
Они и съездили тогда, и в следующем году тоже.
Три года назад развёлся Гена Обухов, и на кухне появился третий стул, тот самый, продавленный, что раньше стоял на балконе.
Гена приходил в девять вечера, ставил локти на стол и начинал одинаково:
— Брат, ты последний нормальный мужик в этом городе. Остальные под каблуком.
— Да ладно тебе.
— Не ладно. Вера, я правду говорю? Он же у тебя золото.
— Золото, — соглашалась Вера и убирала третью чашку.
В ту первую зиму Гена ночевал у них раза два в месяц, весной взял гараж на Заводской под автосервис и позвал Костю по субботам помогать.
Через год появилась дача — восемьдесят километров, участок Гениной покойной матери, домик с печкой, мангал под навесом.
— Мы туда с пятницы, — сказал Костя. — Мужской выезд.
— На все выходные?
— В воскресенье к обеду буду.
Вернулся он в девять вечера, с грязными кроссовками и запахом костра, и с тех пор пятница не обсуждалась вообще.
Прошлым летом Вера попробовала поехать с ними.
— Шашлык нормальный сделаю, а то у вас уголь один.
— Не надо. Там бабы не ездят, это принцип.
— Чей принцип?
— Общий.
Тогда же в семейном бюджете появилась новая строка. Зарплаты складывали в жестяную банку из-под печенья, наличными распоряжался Костя, потому что так завелось с самого начала, хотя делить особо было нечего: квартиру Вере подарила бабушка за два года до свадьбы.
— Куда пятнадцать тысяч?
— Общак. Бензин, мангал, Генке на крышу скидываемся.
— А сапоги мне?
— Походишь в старых, они целые.
Сапоги были не целые, у правого отходила подошва, и Вера подклеивала её сама, сидя на табуретке в прихожей.
В мае этого года сестра позвала на юбилей, билет стоил тысячу восемьсот.
— Не поедешь, — сказал Костя, не отрываясь от телефона.
— Почему?
— Я с дружбанами отдыхаю, а ты сиди дома, нечего замужней по вечерам ходить.
— Юбилей в субботу днём.
— Всё равно. Что люди подумают: муж на даче, жена по городам катается.
— Люди подумают, что у меня есть сестра.
С того месяца телефон звонил каждый раз, когда она задерживалась на приёмке.
— Ты где?
— На складе, накладные считаю. Огласить весь список?
— Опять шуточки твои.
— А ты не смейся, тебе идёт.
Костя не смеялся. Он вообще перестал смеяться, когда шутила она, а над Гениными историями хохотал так, что снизу стучали батареей.
В августе Гена ел у них борщ и объяснял с полной ложкой:
— Женщину надо в рамках держать, брат. Не зло, а по-доброму. Моя вот вышла из рамок — и где она? В Самаре, с этим своим.
— Так она ушла или ты выгнал? — спросила Вера.
— Это, Вера, детали.
— Детали важные.
— Кость, ты слышишь, как она разговаривает?
Через два дня Костя повторил про рамки почти дословно, только сказал «по-хорошему», и Вера сразу поняла, чей это текст.
Копить она начала ещё в феврале: откладывала с премий и с обедов, по шесть тысяч в месяц, конверт держала в шкафу под простынями.
Костя про конверт знал, потому что сам же в апреле застилал постель, когда она болела, и тогда сказал: «Правильно, пусть лежат, я не трогаю».
В сентябре она пришла в автошколу и записалась, оставив задаток две тысячи, а остальное надо было внести до первого занятия в четверг.
— Я на права пошла, — сказала она в среду. — Вторник и четверг, семь вечера. Идти шесть минут дворами.
— Каким это образом?
— Ногами.
— А деньги?
— Свои, из конверта.
Костя поставил кружку и посмотрел в окно, а не на неё.
Конверт был на месте. Внутри пусто, даже без бумажки.
— Костя.
— Ну чего ты сразу.
— Ты Генке мои сорок две тысячи отдал, а мне про хлеб рассказываешь.
— Мужики поймут, а ты нет, потому и сидишь дома. У человека «Нива» встала, он без неё вообще без работы. Я на неделю взял, он к сентябрю обещал.
— Сентябрь идёт.
— Значит, в октябре. Вер, ты чего завелась, это не последние.
— Последние. Курсы я оплатить не могу, у меня в четверг занятие.
— Вот и хорошо. Незачем тебе. Я сам вожу.
— Ты сам возишь на дачу.
Он ушёл в комнату и включил телевизор громче, а Вера осталась считать, сколько теперь копить заново.
В четверг она позвонила в автошколу и попросила придержать место до понедельника, а в субботу поехала на Заводскую на двух автобусах — не за всей суммой, а хотя бы за половиной, чтобы внести.
Гена вытер руки о тряпку и обрадовался как родной:
— Верунь! Чай будешь? Печенье есть.
— Мне половину моих. Хоть двадцать.
— Так это… — он сел на канистру. — «Нивы» уже нет.
— В смысле нет?
— Так я её и починил на твои, и продал. Битая она не стоила ничего, а на ходу ушла хорошо. Взял «Газель» под перевозки, она себя быстрее отобьёт.
— То есть мои деньги в «Газели».
— В деле, Верунь. В деле. Отобьётся — верну, ты меня знаешь.
— Я тебя знаю. И это самое обидное.
Вечером у них собрались все: Гена, Славик из соседнего подъезда и Толик с производства, привезли пиво и куриные крылья.
Вера дождалась, пока противень задвинут в духовку, и сказала при всех, не повышая голоса:
— Кость, скажи Гене вслух про сорок две тысячи. Просто назови срок.
За стеной у соседей шёл хоккей.
— Вера, не при людях.
— Именно при людях. Гена, когда?
— Я же объяснил, как «Газель»…
— Я не с тобой. Костя, скажи ты.
И Костя, у которого на плече лежала Генина рука, а напротив сидели двое мужиков с работы, выбрал не быть смешным.
— Заткнись, а? Достала. Копила она. Тебя за руль пустить — весь двор сбежится.
Славик хмыкнул. Толик посмотрел в стол.
— Понятно, — сказала Вера. — Муля, не нервируй меня.
— Что?
— Ничего. Крылья через двадцать минут доставайте, сгорят.
Она ушла в комнату и до двух ночи слушала, как на её кухне смеются четверо взрослых мужчин.
В понедельник заняла у Люси с кассы сорок тысяч.
— Я на зубы копила, — сказала Люся. — Ну потерпят зубы, они у меня терпеливые. Когда отдашь?
— С ноября, по десять. Я себе премии на карту переведу, он про карту не помнит.
— Вер, ты чего задумала?
— Учиться.
Задаток ей зачли, две недостающие тысячи она добрала с зарплаты, и с октября ходила во вторник и четверг, а вождение брала по субботам, пока муж был на даче.
Площадку сдала с первого раза, город со второго, права получила в конце февраля и положила в сумку, а не в шкаф.
В марте сеть открыла филиал в Калининграде и искала товароведа с опытом.
— Поеду. Жильё сниму сама, подъёмных не надо.
Квартиру сдала семье с ребёнком с первого апреля, на словах и с ключами в руки.
— Муж у меня тут прописан, — предупредила она сразу. — Собственность моя, добрачная, но он может приехать. Скандалить не станет, он не такой. Если что — звоните его матери, номер оставлю.
— Ремонт не трогаем, — пообещал электрик. — Только полку в ванной повешу.
— Вешайте.
Костя уехал на дачу в пятницу вечером. В субботу утром Вера сложила его вещи: шесть сумок, инструменты отдельно, куртка сверху, чтобы не искал.
Личинку в замке ей сменили в тот же день за восемьсот рублей, а старый ключ она отдала свекрови вместе с сумками.
— Может, поговорите ещё?
— Мы три года говорим. Кемска волость, Тамара Ильинична, всё уже.
— Чего?
— Ничего. Я записку на столе оставлю.
Костя вернулся в воскресенье в девять вечера, и ключ в замок просто не вошёл.
Записка лежала у матери на кухне, четыре строчки: квартира сдана до июля, деньги за неё Вера получает сама, машина куплена в браке, но остаётся ему целиком, долг Гены — тоже ему.
Он жил у матери, на Заводскую ездить перестал в мае, а «Газель» Гена разбил в июле.
Через год Толик, который мотался в Калининград к тёще, сказал в курилке, что видел Веру у магазина на Ленинском: садилась в подержанный «Поло», в новых сапогах, и вроде бы работала там же, в торговом зале.
Проверка