— Три тысячи с человека, — сказала Лена и накрыла список ладонью. — Это минимум. Проектор, беседка во дворе, ну и на банкет отдельно.
Тридцать родителей в кабинете биологии смотрели в парты. Кто-то за спиной сказал: «Ого».
Я подняла руку. Двадцать три года дружбы дают тебе право поднять руку.
— Лен, может, две? У нас четыре семьи в классе, где мама одна тянет. Три тысячи плюс банкет — это восемь.
Она посмотрела на меня.
Она смотрела не в глаза, а чуть ниже и в сторону — на Соню, которая ждала меня у двери, и на её ботинки. Ботинки были новые, я купила их в апреле, в рассрочку на четыре месяца.
— Вер, — сказала Лена. — На платье двадцать тысяч, а на класс пятьсот жалко?
В кабинете стало тихо.
— На какое платье?
— Ну ты же в «Айседору» ходила. Мне продавщица сказала, вы кремовое смотрели. — Она улыбнулась всем сразу. — Я не в упрёк. Я просто говорю правду: у кого на такие платья есть, тот пусть не рассказывает про матерей-одиночек. Как-то это некрасиво выглядит.
Проголосовали за три.
Мы дружим с первого курса. Жили в одной комнате в общежитии на Тимирязева, потом получилось так, что и квартиры взяли в одном доме, в разных подъездах. Девчонки родились с разницей в шесть недель. С садика вместе, потом школа, потом один класс.
Лена крестила Соню. У меня в серванте стоит её ложечка.
Кремовое платье мы правда смотрели. Дважды.
Соня стояла на подиуме перед зеркалом, а я стояла сзади и смотрела не на платье, а на её лопатки, потому что за семнадцать лет я в первый раз увидела, как моя дочь держит спину.
Двадцать три тысячи.
— Мам, не надо, — сказала она сразу, ещё в примерочной.
— Помолчи.
Я взяла кредитку. Дима сказал: «Ну возьми, чего уж».
Через два дня Лена зашла за формой для шарлотки. Села на табуретку, положила локти на стол.
— Ты обиделась, что ли?
— Нет.
— Вер, ну ты пойми. — Она поболтала чай ложкой. — Я же по-доброму. Я не про деньги, я про девочек. Ты видела наших? У Смирновой мать в две смены, у Гали Панкратовой отец уехал. И тут выходит Соня в кремовом за двадцать три. Ты подумай, как они будут себя чувствовать рядом.
— Они будут себя чувствовать нормально.
— Это ты так думаешь. — Лена поставила чашку. — Я в её возрасте стояла в чужом платье, перешитом, я знаю, каково это. Я тебе просто говорю: возьми попроще. Не выделяйся. Тебе же самой потом с этими людьми во дворе здороваться.
«Она за девочек, — подумала я. — Она правда за девочек. У неё ложечка в серванте».
Я вернула платье через неделю. Сказали, что примерка не считается, деньги вернули на карту минус ничего.
Купили в «Глории» тёмно-синее, за четыре двести. Соня сказала, что оно даже лучше. Она хорошая девочка, она всегда так говорит.
В чате класса Лена написала: «Девочки, ну и молодцы мы, скинулись же. А то у некоторых в семье приоритеты — сначала себе, потом детям».
Никто не ответил. Я тоже.
Выпускной был двадцать четвёртого, в «Полесье» на Заречной. Родителей пустили на первый час, до банкета.
Я стояла в фойе у зеркала и поправляла Соне ремешок на босоножке, когда сзади открылась дверь.
Кристина вошла с улицы, с матерью.
На ней было кремовое платье. То самое, с вытачками под грудью и косой застёжкой на спине, которую Соня в примерочной не могла нащупать сама.
Я досмотрела на застёжку. Потом на туфли. Потом на Лену — она стояла рядом с дочерью и держала в руках её телефон и жвачку, как держат в руках чужое, когда очень хочется, чтобы все видели, чьё оно.
Соня выпрямилась и посмотрела на меня.
Вот этого я ей не прощу — не платья, а того, что она посмотрела на меня и сразу стала меня жалеть. Семнадцать лет.
Я подошла.
— Красивое, — сказала я. — Двадцать три, кажется?
— Восемнадцать, — быстро сказала Лена. — По акции взяли, в последний день. Вер, ну а что такого-то? Раз вы всё равно отказались.
— Ничего такого.
— Ты только не начинай сейчас. — Она отвела меня за локоть, к колонне. — Я, между прочим, для класса старалась, а не для себя. И вообще: ты сама отказалась. Тебя никто не заставлял.
Я убрала её руку с локтя. Аккуратно, как убирают со стола чужую тарелку.
Потом мы вернулись в зал, и я час хлопала, когда объявляли фамилии.
Дома Соня разулась в прихожей, села на пуфик и сказала:
— Мам, ты только не звони Елене Борисовне.
Не «тёте Лене». Она называла её тётей Леной с трёх лет.
— Не буду, — сказала я.
Лена звонила четыре раза за июль. Я брала трубку, говорила «привет», отвечала на вопросы и не задавала своих. В августе она позвонила два раза. В сентябре — один.
В октябре мы столкнулись у мусорных баков. Она сказала: «Ну ты чего, до сих пор?» — а я сказала: «Да нет, всё нормально, просто закрутилась».
С тех пор мы здороваемся.
Девчонки поступили в разные места: Кристина в Ярославль, Соня осталась. Они переписывались до ноября, потом перестали. Кристина была ни при чём, она нормальная девочка, она в этом платье вообще ничего не понимала. У них была общая тайна про мальчика из параллели, они хранили её четыре года, и теперь её нет.
По средам мне звонить некому. Двадцать три года по средам был один и тот же номер.
Синее платье висит в шкафу в чехле. Соня его больше не надевала.
Ребенок для дочери 1