Перед тем как вычеркнуть человека, Виктор Сергеевич снимал очки и протирал их углом рубашки.
— Стол не резиновый, Настюш.
Схема лежала на клеёнке между сахарницей и блюдцем с сушками. Овалы столов, номера, в каждом овале — фамилии мелким шрифтом. Он вычёркивал не ручкой, а карандашом, аккуратно, по линейке.
— Наташа с мужем. Им же из Сокола ехать, четыре часа. Зачем людей мучить.
— Она мне тётка. Она меня в первый класс отводила.
— Так ты позвони, поблагодари. — Он надел очки. — Люди понимают.
Костя стоял у окна с чашкой и смотрел во двор, будто там что-то происходило. Во дворе стояла его же машина.
За одиннадцать дней до свадьбы в Настином списке было двадцать два человека.
Ресторан «Причал» на Советском выбирал Виктор Сергеевич. Меню он тоже выбрал: судак вместо курицы, потому что «курицу подают на поминках», и никаких салатов с майонезом, «мы не в столовой».
Ирина Леонидовна, Костина мать, ставила чайник и уносила чашки. За весь вечер она сказала одну фразу:
— Виктор Сергеевич любит, чтоб красиво.
Девять дней.
Из списка ушла Полина. Полина была Настиной подругой с общежития, работала в цветочном на Мира и обещала сделать букеты бесплатно, «за спасибо и за торт».
— А она кем работает? — спросил Виктор Сергеевич, снимая очки.
— Флористом.
Карандаш прошёл по строчке.
— Настюш. Тут будут люди, с которыми твоему мужу потом работать. У человека спросят, кем занимается, — а она про цветочки.
— Она мне букет делает.
— Букет мы закажем. Хороший.
Настя посмотрела на Костю. Костя разглядывал сушку.
Шесть дней.
Схему привезли из типографии, на плотной бумаге, с золотой каёмкой. Настя нашла своих на девятом столе. Девятый стоял у арки, за которой официанты выносили посуду.
Раньше её мать и тётка были на втором.
— Так за вторым уже сидит Пётр Аркадьевич с супругой, — объяснил Виктор Сергеевич. — Он мне пятнадцать лет как партнёр. Обидится — и что я буду делать?
— А мама не обидится?
— Мама — своя. Свои поймут.
Он протёр очки, хотя ничего не вычёркивал. Просто протёр.
Пять дней.
Настя заехала в «Причал» одна, спросить, можно ли поменять торт: Виктор Сергеевич заказал трёхъярусный с мастикой, а Настя мастику не ела с детства, от неё во рту как от свечки.
Администратор Катя открыла папку.
— Заявку на изменение подписывает тот, кто вносил аванс. У нас Константин Викторович.
— Кто?
— Константин Викторович. Вот, карта его, и вторая оплата тоже. За расширение зала до шестидесяти персон — двадцать восьмого числа, тоже он.
Катя подняла глаза и добавила уже мягче:
— Я думала, вы знаете. Обычно жених и платит.
Настя вышла на крыльцо. С реки тянуло холодом, пахло мокрым деревом и мазутом от катеров. Она стояла и считала: судак, зал на шестьдесят, торт с мастикой, партнёр Пётр Аркадьевич за вторым столом.
Всё это Костя оплатил сам. И всё это выбирал не он.
В машине она спросила прямо.
— Ты платишь?
— Ну а кто.
— Он всем говорит, что свадьба на нём. Мама твоя тоже так говорит.
Костя завёл двигатель, потом заглушил.
— Насть. Он тридцать лет на заводе, из них двадцать в одном цехе. У него ничего нет, кроме того, что он кому-то нужен. Ну пусть один вечер побудет.
— За твои деньги.
— Да какая разница, чьи.
— За моей тёткой.
Костя молчал так долго, что Настя успела рассмотреть трещину на лобовом, идущую от края и вниз, — они всё собирались её заклеить.
— Ты преувеличиваешь, — сказал он наконец.
Четыре дня.
Настя приехала к ним в четверг, без Кости, после смены. Ирина Леонидовна открыла дверь и сразу пошла ставить чайник.
Виктор Сергеевич сидел на кухне со схемой. На девятом столе он что-то поправлял.
Настя положила рядом со схемой свой список. Двадцать два человека, написанный от руки, ещё в мае.
— Виктор Сергеевич, вы в субботу отмечайте.
Он снял очки.
— В смысле?
— В прямом. Зал ваш, гости ваши, судак ваш. Мы с Костей распишемся в четверг, в одиннадцать. Потом пельменная на Первомайской, там банкетный зал на пятнадцать человек. Я вчера договорилась.
— Ты соображаешь, что говоришь? Люди приглашены.
— Ваши люди. Вы их и позовите.
— А Костя знает?
— Костя знает, кто платил, — сказала Настя. — Спросите у него.
Ирина Леонидовна стояла у плиты спиной к ним и не оборачивалась. Чайник шумел уже давно.
Костя поехал с ней. Он не сказал ни «правильно», ни «зря» — просто в четверг утром вышел к машине в костюме и открыл ей дверь.
Её мать, Галина Ивановна, приехала, отсидела в пельменной два часа и в машине сказала:
— Опозорила ты меня, Настя. Люди будут говорить, что нас за стол не позвали.
— Так и было бы.
— А теперь говорят, что ты дура.
Тётка Наташа приехала из Сокола на автобусе, привезла банку своей солёной черемши и просидела до вечера. Полина сделала букет из пионов и эвкалипта и не взяла денег.
С отцом Костя не разговаривал четыре месяца. Настя видела, как он пять раз за вечер брал телефон и клал обратно экраном вниз.
В феврале они всё-таки поехали к его родителям на день рождения Ирины Леонидовны. Виктор Сергеевич пожал Косте руку, спросил про машину, сказал, что резину надо было брать другую. Про субботу — ни слова, ни тогда, ни потом.
Что было в «Причале», Настя узнала от Ирины Леонидовны, много позже, когда та осталась у них ночевать.
Банкет состоялся. Пришли пятьдесят четыре человека из шестидесяти. Тамада отработал программу целиком, включая конкурс с подвязкой. Пётр Аркадьевич с супругой сидели за вторым столом и уехали в девять.
Стулья молодых с первого стола никто не убрал. Так и простояли весь вечер, с двумя картонными табличками.
Одну табличку Ирина Леонидовна привезла им — Настину, с подтёками от чего-то сладкого по углу.
— Он её сам со стола взял, — сказала она. — И в карман положил. Я и не знала, что она у него.
И больше ничего не объяснила.
Настя убрала табличку в ящик кухонного стола, под квитанции. Костя видел и не спросил.
– Разреши пожить в своей квартире Лизе и Антону, – попросил отец