Минералка стояла на верхней полке — две бутылки, стеклянные, с зелёной этикеткой, из тех, что подают в санаториях. На её месте, где всегда стояла банка с закваской.
Галина подержала дверцу открытой, посчитала до трёх и закрыла.
— Володя! А минералка откуда?
— Какая минералка? — отозвался муж из комнаты, где в телевизоре мужики в оранжевых жилетах ругались про мост.
— Стеклянная. Зелёная.
— А. Это Пашка привёз. Им на работе подарочный набор дали, а он газировку не пьёт, желудок.
Галина вернулась в комнату, села на своё место в углу дивана, взяла вязание. Спицы пошли ровно, петля к петле. Тридцать лет с этими спицами, руки всё делают сами, голова свободна.
Голова в этот момент делала простую вещь: вспоминала, что Пашка, Володин сменщик, заходил к ним последний раз в мае. Сейчас сентябрь. И что Пашка за все годы не принёс в этот дом ничего, кроме хорошего настроения и аппетита.
— А он заходил, что ли?
— Кто?
— Пашка.
— Не заходил. Я сам привёз, с работы.
— Ты сказал — он привёз.
Володя оторвался от моста и посмотрел на неё тем взглядом, который она за двадцать восемь лет выучила, как учат дорогу от подъезда до остановки — ногами, не глядя.
— Галь. Ну какая разница? Он мне дал, я привёз. Ты чего допрашиваешь?
— Не допрашиваю. Спросила.
— Ну и не спрашивай ерунду.
Он снова уставился в экран. Мужики в жилетах перешли к асфальту.
Галина довязала ряд, повернула работу и подумала, что ей пятьдесят четыре и она ни разу в жизни не устраивала мужу сцен. Не потому что святая. Просто рано поняла: когда орёшь — тебе отвечают. Когда молчишь — тебе рассказывают.
В субботу Володя собрался на рыбалку.
Собирался основательно, с удовольствием: вытащил из кладовки ящик, перебирал блёсны, ворчал на леску. Галина стояла в дверях с термосом.
— Чай или кофе?
— Чай. С мятой, если есть.
— Есть. С кем едешь?
— С Пашкой и с Серёгой Кудриным. На Рыбинку. Там, говорят, судак пошёл.
— До воскресенья?
— До вечера воскресенья. Не жди с ужином, мы там на месте похлебаем.
Она заварила чай, положила два бутерброда с салом, сунула таблетки от давления в отдельный пакетик, потому что он их вечно терял. Проводила до лифта. Он поцеловал её в лоб — так, как трогают дверной косяк на удачу, не думая.
— Всё, побежал. Не скучай.
— Не буду.
Дверь закрылась. Галина постояла в прихожей, посмотрела на его тапки, поставленные носами к стене.
Легенда была хорошая. Рыбинка, судак, Пашка, Кудрин. Всё на месте, всё как двадцать лет.
Только удочки остались в кладовке.
Она заметила это ещё когда он вытаскивал ящик. Ящик взял. Блёсны переложил. Термос забрал. Три спиннинга в чехлах, за которые он год копил и над которыми дышал, как над младенцами, стояли в углу — там, куда он их сам поставил в мае.
Галина включила в кладовке свет и посмотрела на чехлы. Потом закрыла дверь и пошла варить суп. В обед привозили внука, а Тимоха ел только её куриный, у матери «какой-то не такой».
Тимофею было шесть, и он был человек честный до полной невозможности.
— Бабуль, а у деды новая машина?
— Нет, Тимош. У деды та же.
— А почему он на белой приезжал?
Галина поставила перед ним тарелку. Села напротив.
— Куда приезжал?
— К нам. Ну не к нам. Он у садика стоял. У нас окно на дорогу, я смотрел. Он в белой сидел, а рядом тётя сидела. Я думал, он меня забирать, а он не пришёл. Я маме сказал, а мама сказала — обознался.
Ложка звякнула о край тарелки.
— А тётя какая? — спросила Галина ровно, как про погоду.
— Тётя как тётя. Волосы такие… — Тимоха покрутил рукой у виска. — Жёлтые. Но не жёлтые. Как у бабы Шуры из подъезда.
— Понятно. А когда это было?
— Когда я болел. До того. Бабуль, хлеб можно?
Она дала ему хлеб. Погладила по голове. Внутри было очень тихо, до звона, как во дворе зимней ночью, когда все звуки куда-то делись.
Баба Шура — соседка с первого, восемьдесят два года, седые волосы с желтизной. Значит, светлая. Крашеная блондинка с отросшими корнями.
Галина знала одну такую.
Она встала, вымыла руки под краном дольше, чем нужно, и сказала себе отчётливо, почти вслух: не сейчас, ребёнок в доме.
Ребёнка забрали в четыре. Дочь Наташа, вечно на бегу, вечно с телефоном у плеча, чмокнула мать в щёку, спросила «ты чего бледная?», получила «давление», кивнула и увела Тимоху.
Галина закрыла дверь и села на кровать, на свою половину. Взяла телефон. Не его. Свой.
Двадцать лет она вела бухгалтерию в маленькой конторе по вентиляции, и выписку читала быстрее, чем газету.
Накопительный счёт был оформлен на неё. Володя когда-то сам поставил цель «Дача» и выбрал картинку с домиком — картинку Галина не любила, но терпела, потому что мужу нравилось. Доступ к её приложению он знал, она сама когда-то показала: удобно, коммуналку заплатит, если она на работе.
На счёте лежало восемнадцать тысяч.
Она посмотрела на цифру. Потом на историю операций. Потом опять на цифру.
Четыреста двенадцать тысяч. Полгода назад там было четыреста двенадцать тысяч, она помнила точно, потому что радовалась: полсотки земли считай что есть.
Списания шли ровными кусками. Пятьдесят. Восемьдесят. Сто двадцать. Все на один и тот же счёт, все с назначением, которое он вбивал сам, потому что был человек аккуратный и любил, чтобы всё было записано:
«Ремонт другу».
«Ремонт другу».
«Ремонт другу 2 эт.»
«Долг Р.»
Р.
Галина сидела с телефоном в руках и очень медленно, как переводят с чужого языка, читала эту букву.
Рита.
Маргарита Степановна Ушакова, тридцать восемь лет, отдел кадров на его предприятии. Женщина, которая четыре года ходила к ним на все праздники. Сидела вот на этой кухне, на том стуле, и говорила: «Галь, ты золотая, где ты такой салат берёшь?» Брала у них ключи, когда они с Володей ездили в Анапу, — поливать фикус и кормить кота. Дарила на Новый год халат. Хороший, махровый, синий. Галина в нём и ходила.
Тошнота подступила откуда-то от локтей.
Она положила телефон экраном вниз, дошла до кухни, выпила воды. Вернулась и сделала то, чего не собиралась делать никогда: открыла шкаф с его стороны.
Ничего страшного там не было. Рубашки, свитера, коробка с документами. На верхней полке, под старыми ремнями, шелестел магазинный пакет.
В пакете лежал сложенный чек. Длинный, с прошлого декабря.
Халат махровый синий, размер 46. Халат махровый синий, размер 52. Две позиции, одна покупка, скидка на второй товар.
Галина стояла посреди спальни с этим чеком, и в голове у неё крутилась совершенно неуместная мысль: значит, брал сразу два. Со скидкой. Он всегда любил скидки.
Вот тут её и накрыло по-настоящему. Не от халата. От скидки.
Она позвонила не мужу. Она позвонила Пашке — он когда-то сам дал ей номер: «если Вовка трубку не берёт, звоните, я его найду».
— О, Галина Петровна! Здрасьте!
— Здравствуй, Паша. Как рыбалка?
Пауза была одна секунда, но в такую паузу можно въехать грузовиком.
— Какая рыбалка?
— На Рыбинке. Судак.
— Галина Петровна… — Пашка задышал в трубку и стал очень честным, как все, кто не готовился врать заранее. — Я дома, у меня дочка с температурой. Мы с Вовкой в мае последний раз ездили, там ещё дождь был.
— А Кудрин?
— Кудрин в Тюмени, на вахте. Второй месяц. Галина Петровна, вы это… я ничего не знаю.
— Я тебя и не спрашиваю. Спасибо. Дочку лечи.
— Ага. Вы только не подумайте, я…
— Не подумаю, — сказала она и нажала отбой.
Половина восьмого. Она набрала мужа.
— Да, Галь! — голос бодрый, на фоне музыка, приглушённая, как из другой комнаты. — Чего?
— Как клюёт?
— Да плохо. Ветер.
— Понятно. Таблетки принял?
— А? Принял, принял.
— А чехлы взял?
— Что?
— Спиннинги. Ты их в кладовке оставил, я убиралась, увидела. Ты чем ловишь?
Тишина в трубке была подробная. Она слышала, как он дышит, как далеко смеётся женщина, как хлопает дверь.
— Так мне Серёга дал. У него запасной.
— Кудрин?
— Кудрин.
— Из Тюмени привёз? Он же на вахте второй месяц.
— Галь…
— Не надо, — сказала она очень ровно. — Ты рыбачь. Приедешь — поговорим. Таблетки не забудь, у тебя давление.
И положила трубку.
Потом сидела на кухне и смотрела на выключенную плиту. Час, наверное. Слёзы не шли, будто их отключили вместе с горячей водой в июле. Внутри было холодно, ясно и очень практично.
К одиннадцати она достала папку с документами.
Квартира была её. Не потому что умная, а потому что так вышло: двушку на Мичурина оставила мать, по наследству, за три года до свадьбы. Володя пришёл сюда в девяносто седьмом с чемоданом и сумкой книг. Двадцать восемь лет здесь стояли их шкафы, их диван, их фикус, а собственницей на бумаге всё это время была Галина Петровна Мельникова, единолично. Раньше об этом никто в семье не вспоминал.
Свидетельство, выписка из реестра, паспорт — в отдельную папку. Выписки по счёту — распечатать в понедельник на работе, с назначениями платежей.
Дочери она написала коротко:
«Наташа, дай телефон юриста, к которому ты по своим делам ходила. Хочу во вторник записаться».
«Мам, ты чего?? Что случилось???»
«Ничего. Дела. Спи, Тимоху поцелуй».
Он приехал в воскресенье в девять вечера, с рыбой.
Рыба была из магазина. Галина поняла по пакету: судак лежал в вакууме с ценником, и ценник Володя даже не отодрал.
— Вот! — сказал он с порога и поднял пакет, как трофей. — Не бог весть что, но на уху хватит.
— Хватит. Разувайся.
Он разулся, сел на кухне. Она поставила перед ним картошку, котлету, огурцы. Он ел, она сидела напротив и смотрела — и это нервировало его сильнее любого крика.
— Ну чего ты?
— Смотрю.
— Галь, вот эти твои взгляды… Я устал, честное слово.
— Устал, конечно.
Он положил вилку.
— Ладно. Я не на рыбалке был.
— Я знаю.
— Мы в бане были, у Толика на базе. Выпили, посидели…
— В бане с Ритой Ушаковой?
Он был не совсем дурак и по её лицу понял, что торговаться поздно.
— Галь.
— Четыреста тысяч.
— Что?
— Четыреста двенадцать. С моего счёта. «Ремонт другу». Ты ей второй этаж делал, да? У неё дом в Мокром, она рассказывала. Я ей ещё сочувствовала: одна с таким домом. Говорила — Рита, найди нормальных строителей.
Володя провёл рукой по лицу сверху вниз, будто снимал что-то.
— Я отдам.
— С чего?
— Заработаю. Галь, ну ты чего сразу… Это несерьёзно. Это вообще не то. У неё жизнь не сложилась, я пожалел, помог, а потом как-то так пошло.
— Пожалел.
— Да, пожалел! А ты вяжешь свои носки двадцать лет, и тебе на меня наплевать!
Он сказал это громко. Он рассчитывал, что она закричит, и тогда пойдёт нормальный человеческий скандал, где наговорят друг другу гадостей, хлопнут дверью, а через три дня помирятся, потому что куда деваться.
Галина отнесла его тарелку в раковину и включила воду.
— Не наплевать, — сказала она через плечо. — Я тебе таблетки в пакетик кладу, чтобы ты их не терял. Потерял, кстати?
— Галя!
— Потерял. Ты всегда теряешь. Иди спать, завтра рано.
— И это всё?
— А что ещё? — спросила она с искренним удивлением. — Тебе надо, чтобы я кричала? Володя, мне пятьдесят четыре, у меня давление. Я на тебя кричать не буду.
Он ушёл в комнату и полночи ворочался, ждал, что она придёт. Она не пришла. Легла в зале на диван, накрылась пледом и спала до будильника — первый раз за неделю.
Во вторник она сидела в юридической консультации у рынка. Юрист, парень лет тридцати в свитере, листал её папку.
— Так. Квартира ваша, добрачная, наследственная. Раздел исключён, доля супругу не положена. Он зарегистрирован?
— Прописан, да. С девяносто восьмого.
— Значит, порядок такой. Сначала расторжение брака. Если согласия нет — мировой судья, месяц на примирение он вам, скорее всего, даст. Потом отдельный иск в районный суд: признать прекратившим право пользования жилым помещением и снять с регистрационного учёта. Основание — прекращение семейных отношений с собственником. Практика по таким делам устойчивая.
— Долго?
— С апелляцией — до полугода. Но результат предсказуемый, если он не инвалид и не на вашем иждивении.
— Не на моём.
— Дальше деньги. — Юрист развернул выписку. — Счёт на вас, получатель — третье лицо. Пишем Ушаковой досудебную претензию, потом иск о взыскании неосновательного обогащения. Срок давности три года, вы в нём с запасом.
— Он скажет, что у него был доступ. Я сама пароль дала.
— Скажет. И это осложняет, не буду обещать лёгкого дела. Но доступ к вашему счёту — это не право дарить ваши деньги посторонней женщине. Основание получения ей придётся доказывать самой: договор, заём, что угодно. Ремонт второго этажа в её доме, судя по назначению платежей, она вам никак не объяснит. Кстати, если у неё есть подрядчики и чеки — тем хуже для неё, они на её объекте.
Галина сидела очень прямо, положив руки на сумку. И вдруг спросила:
— А это по-человечески нормально? Я с ней чай пила.
Юрист помолчал.
— Галина Петровна, я не по человеческой части. Но если хотите моё мнение — вы её не судите. Вы просто просите обратно своё. Это разные вещи.
Она кивнула.
Рита пришла в четверг. Без звонка. Стояла на площадке в бежевом пальто, с сумкой на локте, и Галина, открыв дверь, отметила: корни отросли. Жёлтые, но не жёлтые.
— Галя. Можно?
— Нет. Говори здесь.
— Ну что ты как… Соседи же.
— Соседи меня двадцать восемь лет знают. Говори.
Рита переложила сумку с локтя на локоть.
— Не надо в суд. Мы же не чужие. Я бы вернула, по частям. У меня ребёнок.
— У тебя ребёнок девятнадцати лет, в Ярославле, на бюджете.
— Всё равно ребёнок! Галь, ну зачем это всё? Было и было, взрослые люди. Ты же у нас всегда была такая… мудрая. Ты не как эти истерички.
Вот тут Галина впервые почувствовала настоящую злость. Не от халата, не от белой машины у садика, не от четырёхсот тысяч. От слова «мудрая».
Её четыре года держали за мудрую. То есть за удобную. За такую, которая всё поймёт, всё простит, всё сварит и не станет портить людям хорошее.
— Рита. Ты у меня фикус поливала.
— И что?
— Ничего. Просто вспомнила. Ты стояла с моей поливалкой у моего окна. Иди домой.
— Галя!
— Иди домой. Претензию получишь по почте, там счёт и срок. Захочешь мировое — юрист объяснит, как. И, Рита. Халаты я вынесла. Оба.
Она прикрыла дверь — не хлопнула, притворила до щелчка. Постояла, прислонившись к ней спиной, и услышала, как за дверью Рита сказала в пустоту, обиженно и совершенно искренне:
— Ну и дура.
Володя уезжал в ноябре, в четверг, потому что к тому времени сходил на консультацию сам и там ему объяснили про метры простыми словами.
Собирал сумки долго и обиженно. Заходил на кухню, где Галина чистила гранат, садился и начинал:
— Ты меня на улицу выкидываешь. В моём возрасте.
— Ты к ней едешь.
— Ну… временно.
— Хорошо, что временно. Ты ей второй этаж отремонтировал, будет где жить.
— Злая ты стала.
Она отложила гранат.
— Володя. Скажи один раз честно. Ты мне зачем про Пашкину минералку соврал? Не про Риту. Про воду.
Он моргнул.
— Не помню я никакую минералку.
— Вот и я думаю. Ты уже врал не для дела. Просто привык. Тебе было удобнее сказать неправду, чем правду, даже когда правда ничего не стоила.
— Ну и что?
— А то, что я теперь тебе ни в чём поверить не могу. Не в измене дело. Я не могу поверить, когда ты говоришь, что таблетки принял.
Он посидел, потом сказал в сторону:
— Наташка со мной не разговаривает.
— Это её дело.
— Ты ей рассказала?
— Она сама сложила. Она у Тимохи про белую машину спросила.
Он побледнел так, что Галина на секунду испугалась за его давление и почти встала за таблетками. Почти.
— Тимошка не мог…
— Он не «мог», Володя. Он рассказал бабушке, что дедушка сидел у садика и не подошёл. Ему шесть лет, он не знал, что это тайна. Он думал, ты его просто не заметил.
Тут у него дрогнуло лицо.
— Я заметил, — сказал он тихо. — Я видел, что он в окне.
Галина посмотрела на мужа и почувствовала, как в ней всё окончательно закрылось.
— Сумки в прихожей. Такси вызови, тебе с двумя тяжело.
Развод мировой судья оформил в декабре, после месяца на примирение, на который Володя пришёл в новом свитере и молчал. Иск о снятии с регистрационного учёта суд рассмотрел в марте: решение в её пользу, право пользования прекращено. Рита до суда не дошла — подписала мировое соглашение на двести пятьдесят тысяч с рассрочкой на год и первые два платежа внесла вовремя.
Зима вышла неожиданно нормальная.
Галина ходила на работу — там ей были рады, и в феврале даже подняли оклад. Изменила только маршрут: раньше садилась на двадцать седьмой у поликлиники, теперь шла пешком две остановки через парк, потому что утром в парке хорошо и никто не разговаривает.
Купила кофемолку. Полжизни хотела и не покупала, потому что Володя пил растворимый и говорил: «церемонии эти твои».
Тимоха приезжал по субботам, ел суп и приносил новости.
— Бабуль, а деда где?
— Деда живёт в другом месте.
— А почему?
— Так вышло.
— А он придёт?
Галина подумала.
— К тебе придёт, если позовёшь. Он тебе дед, у вас свои дела.
— А к тебе?
— А ко мне нет.
Тимоха обдумал это с картошкой во рту и сказал:
— Ну ладно.
Наташа объяснялась месяца два. Приходила, садилась, начинала:
— Мам, я всё понимаю, но он же отец. Может, вы…
— Наташа.
— Он там живёт как приживал! Тётя Валя звонила, у него давление скакнуло, он в больнице лежал.
— Мне жаль.
— Тебе не жаль!
— Мне жаль, — повторила Галина спокойно. — Но я не медсестра. Я была жена.
Наташа заплакала. Галина налила ей чаю, села рядом.
— Ты пойми одну вещь. Он не потому ушёл, что кого-то полюбил. Он ушёл потому, что ему было проще нам врать, чем с нами разговаривать. Это борщом не лечится.
В апреле позвонили в дверь. Время было светлое, шесть вечера, Галина открыла не спрашивая — думала, соседка за солью.
Это была Рита. Похудевшая, серая, в том же бежевом пальто, которое к концу зимы бежевым уже не было.
— Галя. Пять минут.
— Говори.
— Можно войти?
— Нет.
Рита вздохнула.
— Он у меня не живёт. Месяц уже. К сестре уехал, в Кострому.
— Мне это зачем?
— Он про тебя всё время говорил. Что ты правильная. Что голос никогда не повышала. — Рита усмехнулась криво. — Знаешь, он и мне врал. Точно так же. Про смены, про сверхурочные. Я в марте приехала с работы раньше, а он… В общем, там девочка из расчётного отдела. Двадцать девять лет.
Галина стояла в дверях и с интересом слушала свою собственную историю чужим голосом.
— И деньги, — продолжала Рита. — Он у меня двести взял. Матери, говорит, на операцию. У него мать двенадцать лет как умерла, Галя.
— Знаю.
— Ты, наверное, злорадствуешь.
Галина честно попробовала. Поискала в себе злорадство, как ищут ключи в сумке. Ключей не было.
— Нет. Я просто больше не участвую.
— Он тебе позвонит. Он говорил: я изменился, Галя поймёт, она квартиру не продаст, она такая, она пустит.
— Это правда, — согласилась Галина. — Я такая была. Рита, у тебя дом в Мокром и второй этаж хороший, ты сама фотографии показывала. Езжай и живи. И больше никому там ремонт за чужие деньги не разрешай — это плохо кончается. Не для денег, для дома.
— Значит, не простила.
— Простила. Просто прощение — это не «зайди, чаю попьём». Прощение — это когда я о тебе перестала думать. Я перестала. Иди.
И притворила дверь. Тихо, до щелчка.
Володя позвонил в мае. Голос был бодрый — тот самый, из трубки на несуществующей рыбалке.
— Галь! Ну как ты?
— Нормально.
— Слушай, я тут много думал. Я в Костроме, у Валентины, у неё однокомнатная, мы вдвоём, теснота, сама понимаешь. Я изменился, Галь. Правда. Дурак был.
— Бывает.
— Я вот к чему. Ты же одна в двушке. Ну сама подумай, зачем тебе одной две комнаты? Я бы вернулся, жили бы хоть соседями, а? Я бы свою часть платил. Я посчитал: тысяч двенадцать в месяц свободных выходит. Отдавал бы тебе.
Галина стояла на кухне и смотрела в окно, где мужик с шестого объяснял жене, что мангал никуда не денется.
— Двенадцать, — повторила она.
— Ну да. Может, четырнадцать, если премия.
— Володя. Ты мне четыре года врал и оценил это в четыреста двенадцать тысяч моих денег. А теперь оцениваешь меня в четырнадцать в месяц. Что-то ты подешевел.
— Галь, ну ты опять…
— Не опять. Первый раз. Я тебе за двадцать восемь лет ни разу этого не сказала.
— Ну и зря! — вдруг заорал он. — Может, наорала бы хоть раз, я бы…
— Может быть, — согласилась она. — А может, ты бы просто научился орать в ответ.
Он замолчал.
— То есть нет?
— Нет.
— А если приеду?
— Приезжай. Я тебе дверь не открою. И знаешь, Володя, что в моей теперешней жизни самое хорошее? Не квартира. И не деньги. Мне больше ни перед кем не надо объясняться.
Она положила трубку, включила кофемолку и достала из шкафа две чашки: в шесть привозили Тимоху, а он с прошлого месяца пил кофе с молоком, полторы ложки, «как большой».
На подоконнике, на самом светлом месте, стоял фикус — она пересадила его в феврале сама, руками, перепачкалась в земле по локоть, и никто не сказал ей, что она делает это неправильно.
Забрать ключи у матери от своей квартиры не так просто оказалось