Римма не разулась. Стояла в прихожей в дублёнке, от неё тянуло морозом и духами, и она щёлкала пальцами в воздухе, будто листала невидимый список.
— Люда, слышишь меня? От тебя ничего не требуется. Ни-че-го. Я всё сделаю, ты только не лезь.
— Риммочка, да я и не хочу ничего, — сказала Людмила Сергеевна. — Мне бы пирог испечь, и всё.
— Пирог, — повторила Римма таким тоном, каким врач повторяет «самолечение». — Шестьдесят лет бывает один раз. Ты человек скромный, ты постесняешься, посадишь всех на кухне и будешь бегать с чайником. А я хочу, чтобы по-человечески. Витя! Витя, иди сюда, скажи своей жене.
Витя отозвался из комнаты, не вставая:
— Ну а что. Пусть Римма займётся, она умеет.
И Людмила Сергеевна выдохнула. Правда выдохнула. Декабрь, в садике ремонт в младшей группе и комиссия, она там завхоз двадцать второй год, всё на ней. Настя звонит из Воронежа: «Мам, я, наверное, только на один день, у меня Мишка в саду простыл». Плюс колени. И когда тебе в шестьдесят говорят «я всё сделаю» — это как когда в автобусе уступают место. И неловко, и садишься.
— Ладно, — сказала она. — Спасибо тебе, Рима.
— Вот и не лезь.
Организатором Римма была знатным, это признавали все. Она вошла в родню тридцать лет назад вместе со Славиком, младшим Витиным братом, и с тех пор ни одна свадьба, ни одни поминки, ни одни проводы в армию без её списков не обходились. У Риммы были схемы посадки гостей. Римма знала, где взять напрокат термос на двадцать литров. Римма умела позвонить в кафе и добиться скидки таким голосом, что администратор потом неделю вздрагивала.
И блокнот у неё был. В мелких голубых цветочках, на пружинке.
Вот блокнот-то Людмила Сергеевна и запомнила.
Они сидели на кухне, Римма пила чай с двумя ложками сахара и писала, писала, бормотала себе под нос:
— Зал… посуда отдельно, они всегда посуду отдельно считают… шары, ткань на стену… это сюда… это в смету…
— В какую смету?
— В нормальную, — Римма не подняла головы. — Ты думаешь, юбилей на воздухе делается? Потом сочтёмся, не переживай.
Слово «сочтёмся» царапнуло. Как булавка в чистом белье. И «смета» тоже: у Людмилы Сергеевны от этого слова рефлекс — сразу хочется проверить подписи.
Но она кивнула. И подлила Римме чаю. Человек взялся, человек старается, а ты будешь щёки надувать.
— Только не разгоняйся, Рима. У нас с Витей его пенсия да моя зарплата. Скромно надо.
— Всё будет скромно и красиво, — сказала Римма и что-то дописала.
За две недели до праздника Людмила Сергеевна сделала то, что делала всю жизнь. Тихо взяла и заплатила.
Позвонила в «Сирень» — банкетный зал при бывшем Доме культуры, там администратором Марина, дочка её коллеги по садику. Марина сказала: «Людмила Сергеевна, на двадцать четыре человека с посудой и уборкой — пятнадцать тысяч, аванс десять, остальное в день». Людмила Сергеевна перевела десять со своей карты. Никакой расписки, конечно. Маринка же своя.
Потом поехала на рынок. Слабосолёная кета, потому что юбилей без рыбы — не юбилей, сыр, овощи, зелень, две маленькие баночки икры, хотя от цены на икру она постояла минуту молча. Девять тысяч четыреста. Чеки, по привычке, сунула в кошелёк, в отделение для мелочи, там у неё вечно копилось.
Три вечера строчила скатерти. Двенадцать метров бежевой ткани, купленной ещё летом на распродаже, мережка по краю. Потом спину так ломило, что она мазалась и охала, а Витя говорил: «Ложись уже, чего ты».
Настя из Воронежа заказала торт — три килограмма, с надписью, шесть с половиной.
Шатёр во двор притащил Толик, дальний родственник по Витиной линии, у него дача и «Газель». Сам привёз, сам поставил, сам сказал: «Тёть Люда, да я же не чужой».
Римме она про это ничего не сказала. Не из хитрости. Просто как-то неловко было: человек велел не лезть, а она лезет. Ну, аванс внесла. Ну, рыбу купила. По-родственному же.
Тут не считаются.
Юбилей вышел хороший, что там говорить. Шары голубые с белым, на стене ткань и буквы «60», пришли все двадцать четыре. Тётя Галина Тимофеевна, восемьдесят четыре года, старшая в роду, сидела во главе стола, и все к ней по очереди подходили целоваться. Оксана, племянница, привезла своего старшего, Кирилла, с колонкой, и Кирилл весь вечер за спасибо крутил музыку — от «Комарово» до того, под что молодёжь пляшет. Толик в два рейса привёз на «Газели» всех, у кого нет машин, набились, хохотали, кто-то сидел на ящике.
Подарили тонометр, набор кастрюль, три пледа и деньги в открытках. Людмила Сергеевна сидела в синем платье, которое сшила сама, Настя всё повторяла: «Мам, ну ты чего плачешь, мам, ну ты чего».
А Римма руководила. Стояла у входа и говорила каждому: «Проходите, я всё организовала». Трижды брала микрофон, и в каждом тосте было про то, как она положила на эту семью жизнь.
— Люда, ты хоть скажи людям, что это я всё, — шепнула она между горячим и чаем. — А то думают, само выросло.
— Так все знают. Рима, спасибо тебе огромное, честно.
— Ладно, — сказала Римма и посмотрела на неё как-то оценивающе.
Через три дня, вечером, Людмила Сергеевна домывала посуду — гостей давно нет, а мыть всё равно ещё было чего, — и в мессенджер пришла фотография. Лист из блокнота в голубых цветочках. Почерк ровный, итог подчёркнут дважды.
«Юбилей Л. С. Кораблёвой, 7 декабря.
Аренда зала, посуда, уборка — 30 000
Продукты, напитки — 26 000
Торт — 8 000
Оформление (шары, ткань, шатёр) — 9 000
Такси для гостей — 5 200
Букет юбилярше — 3 500
Координация торжества (работа) — 15 000
Итого 96 700.
Зачтено: твой аванс 10 000, конверт от гостей 21 000.
К оплате с юбилярши — 65 700».
И под фотографией:
«Люда, скинь на мою карту до пятницы, я и так из своих вытащила, мне детям надо».
Людмила Сергеевна стояла с мокрой тарелкой. Потом положила её. Потом взяла снова. Потом села на табуретку прямо в фартуке.
Шестьдесят пять тысяч семьсот. У неё вся зарплата — тридцать четыре.
Она же считала. Вслух, на этой самой кухне: зал пятнадцать, из них десять уже отдано; рыба, сыр, овощи, икра — её, девять четыреста; торт Настин; шатёр Толик, музыка Кирилл. Оставалось горячее, гарниры, вода, соки, спиртное, шары. Выходило тысяч пятнадцать доплатить. Ну восемнадцать, если водка подорожала.
А тут девяносто шесть семьсот.
И «такси для гостей — 5 200». Какое такси, людей Толик возил, Валентина Ивановна вообще с третьего этажа этого же дома спустилась в тапках.
И «букет юбилярше — 3 500». Букет ей Настя вручала. Дочь. С поезда.
И какой конверт от гостей на двадцать одну тысячу?
Она набрала Римму, палец скользил по стеклу.
— Ну что, получила? — бодро сказала Римма.
— Рима, тут не те цифры. Зал пятнадцать тысяч. Я Марине сама аванс переводила, десять.
Пауза. Короткая, но плотная.
— А посуда? А уборка? А то, что я с ней торговалась? Люда, ты не знаешь, как это делается. Я час на телефоне висела.
— Так за час — тридцать вместо пятнадцати?
— Давай не будем считать копейки, это некрасиво. Тебе шестьдесят лет отметили как королеве, все довольны, все хвалят, а ты в бумажку тычешь.
— Рима, какое такси? Нас Толик вёз.
— Кого-то Толик, а кого-то не Толик.
— Кого?
— Люда! Что ты меня допрашиваешь, я тебе не подотчётная. И вообще. — И дальше она сказала ровно, без запинки, будто читала правило из учебника: — Пятнадцать тысяч — это моя работа. Это работа. Я две недели бегала, я нервы тратила. Бесплатно только кошки родятся.
Людмила Сергеевна открыла рот. И закрыла.
— Ты же сказала: от тебя ничего не требуется.
— Так и не требовалось! Ты сидела и получала подарки, я всё сделала. И теперь мне ещё из своего кармана?
— Ты бы предупредила, что за деньги. Я бы дома тогда. Пирог бы испекла.
— Вот и весь твой уровень. Пирог. Ладно, я не обижаюсь. Переводи до пятницы.
Витя послушал вечером, поскрёб подбородок:
— Ну, она же старалась.
— Витя. Шестьдесят пять тысяч.
— Ну а что ты хочешь. Зал, продукты…
— Зал я сама оплатила!
— Ну ты Римме скажи.
— Я сказала.
— Ну и всё, — сказал Витя и включил телевизор.
Утром пришло голосовое. Сорок одна секунда. Людмила Сергеевна нажала, ожидая продолжения торга, и услышала:
«Кристин, да не переживай ты. Заплатит, куда она денется. Она жадная, у неё копейка к копейке пришита, но она трусливая, она при тёте Гале не пикнет. Я сегодня тёте Гале и позвоню, пусть напомнит, как её в семью приняли, как ей на сапоги ребёнку давали. Тут главное — дожать, а потом само пойдёт. А Витька в чашку смотреть будет, он у нас тихий. Я, по-хорошему, ещё дёшево взяла, Оксанке за свадьбу больше выкатывала».
Тишина. Значок «прослушано».
Людмила Сергеевна положила телефон на стол экраном вниз, очень аккуратно. Ей стало холодно снизу, от пяток, в тёплой кухне.
Не цифра оказалась страшной. Цифру она бы, может, и наскребла, взяла бы в кассе взаимопомощи, там дают до пятидесяти без процентов.
Страшным было слово «дожать».
Тётя Галя позвонила в тот же день, в девять вечера. Она всегда звонила после программы.
— Людмила. Что там у вас за базар?
— Тётя Галя, здравствуйте. Какой базар?
— Римма мне всё рассказала. Что ты платить не хочешь.
— Я не отказываюсь платить. Я не согласна с суммой.
— Не согласна она, — сказала тётя Галя куда-то в сторону, в телевизор. — Слушай меня. Ты в этой семье тридцать три года. Тебя приняли, никто тебя ни разу не упрекнул, откуда ты и кто ты.
— Тётя Галя…
— Не перебивай старшую. Римма всех нас хоронила и всех женила. Всех. Она мне Кольку моего отпевать возила, она на девять дней стол ставила. И теперь ты будешь перед ней копейками трясти?
— Там не копейки. Там пятнадцать тысяч за «работу» и пять за такси, которого не было.
— Значит, надо. Заплати и не позорь семью. Люди уже смеются. Я в этой семье последняя, кто её держит. Заплатишь?
Людмила Сергеевна посмотрела на Витю. Витя сидел напротив и помешивал чай. Три раза туда, три раза обратно. Ложечка стукала о стенки. Глаз он не поднял. Смотрел в чашку так внимательно, будто там показывали хоккей.
— Витя, — тихо сказала она, отведя трубку. — Скажи что-нибудь.
Стук ложечки.
— Ну а что я. Она же старшая.
Вот это было больнее всего. Не Римма и не тётя Галя. Ложечка.
— Тётя Галя, — сказала Людмила Сергеевна в трубку. — Я в субботу приеду. При всех и поговорим.
— Приезжай, — сказала тётя Галя. — Я пирог поставлю. С капустой.
Ночь она не спала. Лежала, слушала, как Витя дышит, потом встала, надела кофту и включила лампу над кухонным столом.
Перебрала, честно говоря, всякое. Хотела сказать Римме всё: и про сапоги, и про то, кто у кого на поминках стоял с полотенцем на руке, и про Кристину, которую они с Витей два года кормили, когда та после школы приехала в город учиться. Но представила, как это будет выглядеть, и передумала. Пошумит и всё, а потом Римма скажет «истеричка», и тётя Галя скажет «истеричка», и Витя опять посмотрит в чашку.
И тогда Людмила Сергеевна, завхоз с двадцатидвухлетним стажем, сделала то, что умела лучше всего.
Достала папку. Обычную, картонную, на резинке, из тех, в которых у неё лежали акты по младшей группе.
Выписка из приложения: «7 ноября, Марина В., 10 000 ₽» — распечатала утром на рабочем принтере. Чек с рынка от двадцать четвёртого — девять четыреста. Настя прислала свои: торт шесть пятьсот, букет три пятьсот, цветочный у вокзала. Написала в полвторого ночи: «Мам, ты чего не спишь».
Марине она отправила сообщение осторожное: «Мариночка, извини, что поздно. Скажи, сколько по факту вышло за зал?»
Марина ответила в семь утра: «Доброе утро! Пятнадцать тысяч, как договаривались. Вы внесли десять, Римма Аркадьевна доплатила пять в день торжества. Хотите, счёт с печатью пришлю?» И прислала.
Толику она позвонила сама.
— Толя, глупый вопрос. Я тебе за бензин отдавала?
— Тёть Люда, вы что. Какой бензин, я же вас вёз, ну и вёз.
— А Римма тебе за перевозку и за шатёр платила?
Долгая пауза.
— Мне? Мне никто ничего не давал. А что, должны были?
— Ничего, Толечка. Ты в субботу к тёте Гале приедешь?
— Приеду.
В субботу у тёти Гали было тесно и пахло капустой. Стол раздвинули. Сидели тётя Галя, Славик, Римма, Оксана с мужем Димой, Толик с женой, Наталья, Витина двоюродная. Витя сел на угол.
Римма пришла в новом. Села прямо, как в президиуме.
— Ну, — сказала тётя Галя. — Говори, Людмила.
Людмила Сергеевна положила папку на скатерть. Сняла резинку. И сказала спокойно, без единого восклицательного знака, тем самым голосом, которым двадцать два года разговаривала с комиссиями:
— Римма выставила мне за мой юбилей девяносто шесть тысяч семьсот и просит с меня шестьдесят пять семьсот. Я принесла документы. Зал: счёт из «Сирени» с печатью — пятнадцать тысяч, а не тридцать. Из них десять внесла я, вот выписка. Рыбу, икру, сыр, овощи покупала я, вот чек с рынка, девять четыреста. Торт и букет оплатила моя дочь, вот два чека, десять тысяч. Шатёр привёз и поставил Толя, бесплатно, музыку крутил Кирилл, за спасибо. Такси на пять двести не было вообще. Про «координацию» на пятнадцать тысяч со мной никто не разговаривал: мне было сказано дословно — «от тебя ничего не требуется, я всё сделаю, ты только не лезь».
Она подвинула папку к середине стола.
— Я готова возместить Римме всё, что она действительно потратила из своих сверх того, что ей сдали гости. По чекам. Сегодня же.
— Какой конверт от гостей? — вдруг сказала Оксана. — Тёть Люда, вам не сказали? Мы по тысяче сдавали, Римма собирала. Двадцать один человек.
— Мне не сказали, — ответила Людмила Сергеевна.
— Мне ни рубля никто не давал, — громко сказал Толик. — Я на своей ездил, бензин мой. Римма, ты что, за мою «Газель» деньги брала?
Римма молчала.
— Так, — сказала тётя Галя и положила ладонь на стол. — Оксана. А что там про свадьбу?
Оксана сглотнула.
— За свадьбу мне выставили девяносто. «Координация» двадцать пять и «работа с гостями» восемь. Я два года отдавала. Диме не говорила, я из декретных, по три тысячи. Вот переводы, если надо. Я думала, я одна такая.
— Оксан… — начал Дима.
— Потом, Дима.
— А вы Марине позвоните, — сказала Людмила Сергеевна. — Прямо сейчас. Она на работе.
Тётя Галя кивнула. Позвонили с телефона Славика, поставили на громкую. Марина, чуть испуганно, повторила про пятнадцать тысяч и предложила прислать договор.
Тогда Людмила Сергеевна достала телефон, нашла голосовое, положила его на середину стола и нажала.
Сорок одну секунду за столом никто не двигался. Слышно было только, как у тёти Гали в комнате тикают часы. «Она жадная». «Тут главное — дожать». «А Витька в чашку смотреть будет».
Витя очень медленно поставил чашку и отодвинул её от себя.
— Это Кристине было, — сказала Римма. — Это личное. Это вообще…
— Римма, — сказала тётя Галя, и голос у неё был не старушечий. — А на девять дней по Кольке я тебе давала двадцать пять тысяч. Стол был на пятнадцать человек, в столовой при больнице. Где остальное?
Тишина.
— Я двадцать пять лет на эту семью, — сказала Римма. — Тридцать. Я всё! А вы!
— Ты цену вешай заранее, как в парикмахерской, — сказала Оксана. — И вопросов не будет.
— Вот и делай людям добро, — сказала Римма, встала и пошла в прихожую. Славик посидел, посмотрел на всех и пошёл за ней. В прихожей она ещё говорила, всё тише: что вытаскивала из своих, что никто ей спасибо не сказал, что «тогда просто верните за спиртное».
Отвечать было некому. За столом все считали свои переводы за последние годы.
Домой Людмила Сергеевна с Витей шли пешком, хотя было скользко.
— Люд, — сказал он у подъезда.
— Ну.
— Я дурак был.
Она хотела сказать многое. Про ложечку в первую очередь. Про то, как она сидела одну ночь под лампой и раскладывала чеки, а он спал. И что Римму она переживёт, и тётю Галю переживёт, а вот как он смотрел в чашку — будет помнить долго.
Но посмотрела: стоит, шестьдесят пять лет, шапка набок, руки в карманах, как школьник у доски.
— Чай будешь?
— Буду.
Дома она поставила чайник. Открыла приложение банка, нашла тот перевод — «Марина В., 10 000 ₽» — и в комментарии написала: «Мой юбилей. Оплачено». Чтобы через год не искать и не сомневаться.
Собрала со стола чеки и распечатки, постучала стопкой по столу, чтобы легли ровно, убрала в картонную папку и подписала маркером: «Декабрь. Юбилей». Поставила на полку, между «Ремонт младшей группы» и Настиными школьными грамотами.
Потом выключила телефон. Совсем, кнопкой.
Чайник щёлкнул. Она достала две чашки — свою, с васильками, и Витину, синюю. И подумала, что на семьдесят никакого зала не будет.
Испечёт пирог. Позовёт Настю с Мишкой, Оксану с Кириллом, Толика с женой.
И сядет во главе стола сама.
– Почему я должна пускать вас в свою квартиру? Она куплена до свадьбы! – мои слова повисли в напряжённой тишине.