— Галя, я в гараж. К обеду не жди.
Папа сказал это из прихожей, когда уже стоял в ботинках, в кепке и с той самой сумкой из кожзама, с которой ходит, сколько я себя помню. Сумка за сорок лет облезла так, что в ней пора проводить раскопки. Хлопнула дверь, лифт загудел и поехал вниз.
Мама стояла у плиты и мешала борщ, который давно сварился. Потом выключила газ, вытерла руки о фартук и села напротив меня. Как-то очень ровно села, будто на приёме у врача.
— Оля. Гаража нет.
— В смысле нет? Снесли?
— Продала.
Я как раз откусила пирожок с капустой и так и сидела с полным ртом, не жевала.
— Когда?
— Два года назад. В апреле.
— А папа?
— А папа не знает, — сказала мама и посмотрела на окно, за которым только что скрылся папа. — Каждую субботу берёт сумку, пирожки и уходит «в гараж». Возвращается часам к пяти, руки в мазуте, довольный. Два года, Оля. Сто с лишним суббот. Я считала.
Тут надо сказать, что моя мама, Галина Фёдоровна, тридцать восемь лет просидела бухгалтером на хлебозаводе и считает всё: субботы, таблетки, сколько раз соседка сверху за неделю роняла кастрюлю. Если она говорит «сто с лишним», значит, на календарях на холодильнике стоят сто с лишним галочек.
— Мам. А куда он тогда ходит?
— Вот, — сказала мама и наконец заплакала. — Вот поэтому я тебе и позвонила.
Гараж у нас вообще-то не папин. Об этом в семье знали все, кроме папы. Вернее, папа тоже знал, но считал это мелочью вроде того, что Земля круглая: факт есть, а в жизни не мешает.
Гараж получил дед, мамин отец, Фёдор Кузьмич, в семьдесят четвёртом году от завода. Дед умер в девяносто пятом, и гараж по наследству перешёл маме. А папа, Анатолий Степанович, инженер-механик на пенсии, почти пятьдесят лет считал его своей территорией. Там у него стоял верстак, на верстаке радиоприёмник «Океан», который ловил только «Маяк» и только если повернуть его к стене. Был погреб с мамиными банками, кресло из ещё советского гарнитура, кружка с отбитой ручкой и календарь за девяносто восьмой год с неизвестной красавицей у моря. Мама почти тридцать лет делала вид, что этого календаря не видит.
«Жигули» папа продал ещё в пятнадцатом, когда у него стало садиться зрение. Ходить в гараж он после этого не перестал. Мужчине нужно место, где он сидит и что-то чинит. Чинил он соседские утюги и тостеры, а однажды починил кому-то электрический массажёр для ног и неделю ходил гордый, как будто собрал космический корабль.
— Мам, — сказала я осторожно. — Ну ты же понимаешь, это… это же нехорошо.
— Понимаю.
— Зачем ты его продала?
Мама встала, пошла в спальню и вернулась с коробкой из-под зимних сапог. В ней она хранит документы: свидетельства, папины грамоты, мою медкарту из роддома. Она достала оттуда две бумажки и положила передо мной.
Первая — договор купли-продажи. Гаражный бокс № 114, ГСК «Мотор», цена — триста восемьдесят тысяч рублей. Продавец Сидорова Галина Фёдоровна. Покупатель Хасанов Тимур Ринатович.
Вторая — кассовый чек частной глазной клиники. «Факоэмульсификация катаракты с имплантацией ИОЛ, 2 глаза». Сто шестьдесят восемь тысяч.
Я перевела взгляд с одной бумажки на другую.
— Мама. Папе же делали по квоте.
— Ага, — сказала мама. — По квоте. Это я ему так сказала.
Тут я, конечно, всё вспомнила. Позапрошлой весной у папы глаза стали совсем мутные. Он путал пятитысячную с пятисотенной, а однажды чуть не шагнул под маршрутку: принял её за остановку. В поликлинике сказали, что операция бесплатная, по полису, но очередь, ждите, примерно до следующего года. И хрусталики ставят те, которые есть, без выбора.
— Он под маршрутку шагнул, Оля, — сказала мама. — Я рядом стояла. Я его за куртку дёрнула, у куртки карман оторвался. Я ночью лежала и думала: до следующего года. А если не дёрну?
— Почему ты мне не позвонила? Мы бы с Геной помогли.
— У вас тогда Дашке за институт платить было. И у Гены на работе сокращения. Ты бы взяла кредит, я тебя знаю. — Мама махнула рукой. — А гараж стоит. Пустой, считай, машины нет. А папа там зимой сидит в холоде с «Океаном», у него давление, у него колени. Я думала: прооперируем, потом скажу. Потом думала: вот после Нового года скажу. А потом смотрю — он в субботу собирается, пирожки в пакет кладёт и мурлычет. Ну и как я скажу?
— А вещи его? Верстак, кресло?
— Я Тимуру всё оставила, как было. Сказала: не выкидывайте, вдруг пригодится. Не могла я Толин верстак на помойку.
— А деньги остальные?
— Двести двенадцать на вкладе. На Толю.
— В смысле «на Толю»?
Мама поджала губы.
— Ну, на всякий случай. На похороны, — сказала она шёпотом, как будто папа мог услышать с улицы. — Ему не говори.
Я сидела и думала: господи, у моей мамы на вкладе лежат папины похороны, а папа об этом не знает и ходит в гараж, которого нет. Покажи такое по телевизору — никто не поверит.
— Мам. Подожди. А как ты его продала без папиного согласия? Это же совместное…
— Не совместное. Наследство от отца. Я у нотариуса спрашивала.
Это потом подтвердила и Ленка, моя одноклассница, она теперь нотариус в соседнем районе. Сказала спокойно, между двумя клиентами:
— Если по наследству от папы, это её личное имущество, Оль, согласие мужа не нужно. Лишь бы право собственности было в Росреестре зарегистрировано, тогда продала и продала.
Вот так. Юридически всё чисто. А по-человечески — сто с лишним галочек на календарях.
— Так куда он ходит-то? — спросила я в тот же вечер.
— Я тебе перечислю, — сказала мама и действительно начала загибать пальцы. Видно было, что за два года она этот список выучила. — Первое. Деменция. Он забыл, что гаража нет, приходит туда, видит чужой замок и ходит кругами до вечера.
— Мам, ну не может он два года кругами ходить.
— Может. У Нины Савельевны муж три месяца ходил на работу, с которой ушёл на пенсию в двухтысячном. Садился в автобус, ехал до проходной и обратно.
— Второе?
Мама помолчала.
— Женщина.
— Мама! Ему семьдесят восемь лет!
— А Михалычу из пятого подъезда восемьдесят один, и он в прошлом году женился на продавщице из «Магнита». Она на тридцать лет моложе, у неё внуки. — Мама понизила голос. — И потом, Оля. Он берёт два пирожка. Раньше брал один.
Это был серьёзный аргумент, даже я притихла.
— А третье?
Мама снова встала, пошла в прихожую и принесла папину запасную сумку: папа, как выяснилось, меняет их по сезону. Расстегнула и достала оттуда маленькую складную лопатку, армейскую, с зелёной ручкой.
— Вот. Это что?
— Лопатка.
— Я вижу, что лопатка. Зачем ему лопатка? Он и в январе с ней ходил!
— Может, снег чистит.
— Чей снег? У него нет гаража! — Мама сказала это так громко, что сама испугалась. — Он что-то закапывает. Или откапывает.
— Может, клад, — сказала я.
— Или труп, — мрачно сказала мама.
И мы обе засмеялись, нервно, до слёз, как в детстве, когда смеёшься на похоронах и ничего не можешь с собой сделать. Мама вытирала глаза фартуком и повторяла: «Труп… Толя… с лопаткой…» А потом вдруг перестала смеяться и сказала:
— Оль, я же почему боюсь. Если узнаю, куда он ходит, придётся сказать про гараж. А если не узнаю, так и буду каждую субботу думать то про деменцию, то про продавщицу. Сходи за ним. Ты молодая.
Мне сорок восемь лет. Но для мамы я, конечно, молодая.
Дома я рассказала всё Гене. Гена у меня человек спокойный, двадцать шесть лет водит автобус и ко всему на свете относится как к пробке на Ленинском: постоим и поедем.
— Подожди, — сказал Гена, выслушав. — Тёща продала гараж, и тесть два года ходит в гараж, которого нет?
— Да.
— С лопаткой.
— Да.
— И с двумя пирожками.
— Гена!
— Нет, я ничего. — Гена поднял руки. — Я просто думаю: двадцать пять лет женат, а такого уровня в семейной жизни ещё не достиг.
— Поедешь со мной в субботу?
— Слежка? — оживился Гена. — Конечно, поеду. На «Логане». Он серый, его никто никогда не замечает, даже гаишники.
В субботу в половине десятого мы стояли на «Логане» за мусорными контейнерами у родительского дома. Я была в Гениной кепке и в тёмных очках, хотя на улице было пасмурно. Гена жевал бутерброд и комментировал, как будто вёл футбольный матч.
— Объект выходит из подъезда. Объект в кепке. Объект с сумкой. Объект… стой, объект свернул в пекарню.
Папа вышел из пекарни с пакетом. Через пакет было видно, что пирожков два.
— Два, — сказала я.
— Два, — согласился Гена с уважением.
Папа сел на тридцать седьмой автобус. Мы поехали следом. Гена держался за автобусом с таким профессиональным достоинством, что мне стало за него страшно: вдруг он по привычке начнёт тормозить на всех остановках. Папа вышел на «Промзоне». Пошёл через пустырь мимо старых складов, мимо шиномонтажа, мимо ларька «Шаурма 24», который, по-моему, не открывался с две тысячи десятого года.
И вошёл в ворота ГСК «Мотор».
— Ну вот, — сказала я, и у меня внутри что-то оборвалось. — Деменция. Мама права. Он идёт к своему гаражу.
— Посмотрим, — сказал Гена.
Мы поставили машину у ворот, и я пошла пешком вдоль бесконечных рядов облезлых ворот: синих, зелёных, ржавых, на одних было написано «НЕ СТАВИТЬ МАШИНУ, ПРОКОЛЮ КОЛЁСА». Вполне в стиле нашего ГСК: по-соседски, но честно.
Сто четырнадцатый был в четвёртом ряду. Я выглянула из-за угла.
Папа стоял у ворот нашего бывшего гаража. Ворота выкрашены заново, в тёмно-зелёный, замок новый, блестящий. Папа постучал три раза, потом ещё два. Как в кино про подпольщиков.
Ворота открылись изнутри. Вышел парень лет тридцати пяти, чернявый, в рабочем комбинезоне.
— Степаныч! — сказал он радостно. — Я уже думал, не придёшь. Карбюратор привезли!
— Ну а я тебе что говорил, — сказал папа. — Говорил же, в Твери найдётся. Пирожки держи. С капустой тебе, с картошкой мне.
Они вошли внутрь, и ворота закрылись.
Я стояла за углом в Гениной кепке и ничего не понимала. Продавщица из «Магнита» в мою картину ещё укладывалась. Деменция тоже. А чернявый Тимур с карбюратором — нет.
Простояла я там минут сорок. Гена дважды звонил, я дважды сбрасывала. Из-за ворот слышались звон ключей и папин голос: «Не так! Ну кто так держит, это ж тебе не иномарка с компьютером!» А потом сквозь треск заиграл «Маяк», песня «Арлекино». Папин «Океан». Значит, Тимур и его не выкинул.
Потом ворота поднялись. Тимур вынес какую-то коробку и пошёл за угол, видимо, в туалет: там у них один на весь ГСК, с табличкой «ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ВИДИТ ВСЁ». А папа присел на корточки у ворот, достал из сумки ту самую лопатку с зелёной ручкой и начал аккуратно рыхлить землю.
У ворот сто четырнадцатого гаража была клумба. Я про неё совсем забыла. Маленькая, обложенная половинками кирпичей. Там росли тюльпаны, которые папа посадил ещё в семьдесят седьмом, в первую весну после свадьбы. Тёмно-красные, с жёлтой каймой по краю. Мама называла их «мои». Каждый май папа приносил ей букет из гаража, и это был единственный букет в году, который он дарил без повода.
Тюльпаны уже стояли с бутонами, ещё зелёными, плотными, как кулачки.
Я вышла из-за угла.
Папа поднял голову и увидел меня, в Гениной кепке и тёмных очках в пасмурную погоду. Он долго на меня смотрел, а потом сказал:
— Очки сними. Ты в них как сантехник из сериала.
Тимур, вернувшись, понял всё с одного взгляда. Хороший парень.
— Степаныч, я в магазин. За… за сигаретами.
— Ты ж не куришь.
— Начну, — сказал Тимур и ушёл.
Мы сидели в гараже: папа в старом кресле, я на перевёрнутом ящике. Внутри всё изменилось и всё осталось прежним. Стены побелены, свет новый, светодиодный. Посередине стоит машина, старый ободранный «Москвич» голубого цвета, без колёс, на чурбаках. А верстак папин. И кружка папина, с отбитой ручкой. И «Океан», повёрнутый к стене. И даже календарь за девяносто восьмой год с красавицей у моря, только рядом теперь висит новый, с Тимуровыми мотоциклами.
— Пап, — сказала я. — Ты знаешь.
Папа налил себе из термоса чаю. Подул. Отпил.
— Знаю.
— С какого времени?
— С мая того года. Через месяц после глаз. Пришёл, а ключ не лезет. Я подумал — хулиганы, начал ковырять. Тут Тимур выходит и говорит: дед, ты чего мой замок ломаешь? — Папа хмыкнул. — Я говорю: какой твой, это мой гараж. Он мне договор показывает. А там Галина Фёдоровна. Подпись её, с завитушкой.
— И что ты сделал?
— Сел вот тут на ящик. Посидел. — Папа помолчал. — Потом домой пошёл. Галя борщ сварила. Я поел.
— И ничего ей не сказал?
— Оль. Я ж не дурак. В договоре дата за неделю до моих глаз. А «квоту» она мне нашла ровно за неделю. Петровичу с третьего этажа эту очередь полтора года обещали, так и ходит в очках с палец толщиной. А мне, значит, за неделю? И клиника такая — с кофемашиной, с девочками в розовом. В очереди по полису такого не бывает. — Он постучал пальцем по виску. — Я, Оль, тридцать лет на заводе допуски считал. Два и два сложить могу.
Я молчала. Папа смотрел на «Москвич».
— Я сначала обиделся, конечно, — сказал он. — Жутко. Первую ночь не спал, лежал и думал: столько лет, мой верстак, мой «Океан», а она за моей спиной… А под утро встал попить, смотрю в окно и вижу. Номер на машине вижу, Оля. Через дорогу. Я номера десять лет не видел. Я тебя на твоём юбилее толком не разглядел, одно пятно в жёлтой кофте. А тут номер. — Голос у него дрогнул, и он сделал вид, что поперхнулся чаем. — Ну и всё. Какая уж тут обида.
— Пап, а почему ты тогда ходишь? Если знаешь?
Папа посмотрел на меня как на ребёнка, который не понимает очевидного.
— А как я перестану? Она ж ждёт, что я пойду. Если я в субботу дома останусь, она сразу поймёт, что я знаю. И начнёт себя грызть. Ты маму не знаешь? Она себя до косточки сгрызёт. Будет ходить и годами извиняться. А за что? За то, что я вижу?
— Пап, она думает, что у тебя деменция.
Тут папа поперхнулся уже по-настоящему.
— Чего?!
— Или женщина. Ты два пирожка берёшь.
— Второй Тимуру! — возмутился папа. — Он же голодный всё время, у него жена в декрете, двойня. Ест что придётся. — Потом подумал и вдруг тихо засмеялся в кулак. — Деменция… Ну, Галя. Ну, пусть лучше деменция, чем совесть.
Пока Тимур «покупал сигареты», папа рассказал остальное. Тимур восстанавливает старые машины и продаёт их: «Москвичи», «Победы», «копейки», раз попалась даже двадцать первая «Волга». Оказывается, есть на это спрос у состоятельных людей, которые хотят машину «как у папы». Гараж он купил под мастерскую. Кузовщик он отличный, руки золотые, а вот советские карбюраторы и прочую старую механику не понимает совсем.
— Он этот «Москвич» полгода собрать не мог, — сказал папа с инженерским презрением. — Я ему говорю: дай мне субботы, через год поедет. Он говорит: Степаныч, я тебе платить буду. Я говорю: платить не надо, пусти посидеть. Вот, сидим.
— Платит?
— Не беру. — Папа покосился на меня. — Ну, бывает, жена его плов передаёт. Плов не деньги.
— А лопатка?
— А что лопатка? Зимой снег у ворот чищу, а то Тимур не успевает. А весной вот, тюльпаны. Галины. Тимур их чуть не выкопал, когда въехал, хотел асфальт положить. Я встал у клумбы и говорю: только через мой труп. — Папа хмыкнул. — Видишь, мама почти угадала. Труп был, только мой и в переносном смысле.
Тут вернулся Тимур. Без сигарет, зато с тремя стаканами кофе из «Шаурмы 24», которая, выходит, всё-таки работает.
— Ольга Анатольевна, — сказал он серьёзно, протягивая мне стакан. — Я вашу маму видел один раз, у нотариуса. Она мне сказала: «Тимур, только у ворот цветы не трогайте». Я забыл. А Степаныч напомнил.
Так. Значит, и мама помнила про тюльпаны.
Папа встал, отряхнул колени и сказал то, ради чего, наверное, и держал меня всё это время в гараже:
— Оля. Матери не говори.
— Пап…
— Не говори. Прошу тебя. Пусть она думает, что у неё получилось. Ей это нужно. Она в жизни мало что для себя сделала, всё для нас. Пусть хоть это будет её.
Обратно ехали молча. Гена смотрел на дорогу. На светофоре у рынка он вдруг сказал:
— Я бы хотел знать.
— Что?
— Если бы ты продала мой гараж. Я бы хотел знать.
— У тебя нет гаража.
— Гипотетически.
— Гипотетически я бы тебе не сказала, — ответила я. — И ты бы тоже ходил. Только ходил бы в пивную, а говорил, что в гараж.
Гена подумал.
— Справедливо, — сказал он. — Но я бы хотел знать.
Вот и весь наш спор, только продолжался он потом неделю. Гена говорил, что это ложь, хоть и красивая: два взрослых человека пятьдесят лет вместе и каждую субботу врут друг другу в глаза. Я говорила, что это забота. Гена отвечал: «Забота — это когда суп сварила. А когда гараж продала и молчишь — это спецоперация». Тогда я напоминала, как он три года скрывал от меня, что два зуба ему поставили не по полису, а за наши отпускные, и он затихал. Потом опять начинал.
Подруга Светка, которой я, конечно, всё рассказала, сказала коротко и по-деловому:
— Скажи обоим. Пусть сами разбираются. Ты что, нянька? Им под восемьдесят, а ты им сопли вытираешь.
Дочка Дашка по телефону сказала наоборот:
— Мам, это же самая красивая история, какую я слышала. Не вздумай. Это как в «Дарах волхвов», помнишь? Она продала волосы, а он часы.
— Там они в конце узнали.
— Ну и что. Зато красиво.
В общем, мнений было много, а решать было мне. Хуже всего, что мама уже звонила: в субботу вечером, в воскресенье утром и в воскресенье вечером. Я не брала. В понедельник она позвонила Гене, и Гена, предатель, сунул мне трубку.
— Ну? — сказала мама. — Баба?
Я сто раз продумала этот разговор, все варианты. Вариант, где говорю всё. Вариант, где вру, что ничего не увидела. Вариант, где выдумываю, что он ходит в библиотеку. Мама бы не поверила: папа не ходил в библиотеку с восьмидесятого года, с тех пор как ему не дали Пикуля.
В итоге я сказала вот что, медленно, как будто шла по льду:
— Мама. Никакой бабы нет. С головой у папы всё в порядке. Он ходит туда, где ему хорошо. Куда именно, я тебе не скажу.
Тишина в трубке была такая, что я услышала, как у мамы на кухне тикают часы с кукушкой. Кукушка, правда, не кукует с девяносто третьего.
— Это как это «не скажу»?
— Вот так. Не скажу.
— Оля, я тебя для этого посылала?
— Ты посылала меня узнать, не болен ли он и не изменяет ли. Он не болен и не изменяет. Всё.
— А лопатка?
— Лопатка для хорошего дела.
— Ты что, на его стороне?!
— Мам. Я на вашей стороне. На обеих.
Мама долго молчала. Потом сказала совсем другим, тихим голосом:
— Оля. Он знает?
И тут я поняла, что моя мама, бухгалтер хлебозавода, считает лучше нас всех. Я ничего не ответила: соврать не смогла и правду сказать не смогла. Сказала только:
— Мам, давай я в субботу заеду. Пирожков привезу.
— Не надо мне пирожков, — сказала мама и положила трубку.
Она на меня обиделась. Всерьёз, по-нашему, по-семейному: сама не звонила, а когда звонила я, отвечала «нормально» и «некогда, у меня тесто». За неделю я узнала от неё про погоду, про давление и что я «вся в отца, партизанка». Это было больно. Но, честно говоря, «вся в отца» прозвучало как-то не совсем как ругательство.
Шестнадцатого мая у родителей была золотая свадьба. Пятьдесят лет.
Отмечать решили дома, без ресторана: мама сказала, что ресторан — это «деньги на ветер, и чужие люди смотрят, как жуёшь». Позвали только своих: нас с Геной, Дашку с мужем, мамину сестру тётю Люсю и соседку Нину Савельевну, ту самую, у которой муж три месяца ездил на работу.
За неделю до праздника, в субботу, я снова поехала в ГСК «Мотор». Одна и без кепки.
Папа с Тимуром ставили на «Москвич» колёса. Он уже стоял на земле, голубой, ещё не крашенный, с одной фарой, но было видно, что до «поедет» ему недолго.
— Пап, — сказала я. — Тюльпаны раскрываются?
Папа выпрямился и посмотрел на клумбу. Бутоны уже покраснели, и по краю проступила жёлтая кайма. Ровно двенадцать штук, как всегда. Он за пятьдесят лет ни разу их не пересаживал, только подсаживал луковицы.
— К шестнадцатому как раз будут.
— У мамы шестнадцатого праздник.
— Я помню.
— Принеси ей. Как раньше.
Папа посмотрел на меня долго, по-инженерски, будто проверял допуски.
— Так она ж поймёт.
— Пап. Пятьдесят лет. Может, пора уже.
Он ничего не ответил. Отвернулся к «Москвичу» и начал откручивать гайку, которая и так была откручена. Тимур деликатно ушёл «за сигаретами».
Я не знала, принесёт он или нет. Решать было ему, а не мне. Свою правду я ему вернула, а дальше пусть сам.
Шестнадцатого мама накрыла стол так, будто ждала роту, а не семерых. Холодец, селёдка под шубой, оливье в хрустальной салатнице, которую достают раз в пять лет, пирог с капустой. Мама была в синем платье с брошкой, причёсанная в парикмахерской, но со мной у неё всё ещё было «некогда, у меня тесто».
Папы дома не было.
— В гараж ушёл, — сказала мама, когда тётя Люся спросила, где юбиляр. Сказала ровно, ни на кого не глядя. — Он по субботам всегда в гараж. В костюме ушёл. В гараж — в костюме!
— В праздник-то? — ахнула тётя Люся.
— В праздник, — сказала мама и поставила на стол селёдку с таким стуком, что больше тётя Люся ничего не спрашивала.
Гена посмотрел на меня. Я посмотрела в тарелку.
Папа пришёл в начале второго. В костюме, с букетом. Тёмно-красные тюльпаны с жёлтой каймой, двенадцать штук.
Он вошёл в комнату, и все замолчали, даже Нина Савельевна, которая говорит всегда.
Мама стояла у стола с ложкой для оливье. Посмотрела на тюльпаны. Я видела, как она их узнала: так узнают лицо на старой фотографии. Сначала не веришь, потом не можешь отвести глаз.
Пауза была длинная. Тётя Люся потянулась было за селёдкой, но Гена тихо положил руку ей на запястье.
— Из гаража? — очень тихо спросила мама.
— Из гаража, — сказал папа.
Мама аккуратно положила ложку на салфетку.
— Ну и как там?
— Хорошо там, Галя, — сказал папа. — «Москвич» почти собрали. Фару одну ищем. Тимур тебе привет передаёт. Сказал, цветы не трогал.
Мама села на стул, прямо с размаху. Посмотрела на папу снизу вверх, и губы у неё задрожали.
— Толя. Я ж его продала.
— Я знаю.
— Давно?
— С мая. Того года.
— Два года?! — Мама прижала ладонь ко рту. — Два года знаешь и ходишь?
— А ты два года знаешь, что я хожу, и пирожки мне в пакет кладёшь.
— Так я ж думала, ты не знаешь!
— А я думал, ты не знаешь, что я знаю.
Нина Савельевна охнула. Тётя Люся сказала: «Ничего не понимаю», и Гена шёпотом ответил ей: «Никто не понимает, Людмила Фёдоровна, ешьте холодец».
Папа подошёл к маме, положил тюльпаны ей на колени, прямо на синее платье, и сказал то, чего я за всю жизнь от него ни разу не слышала. Тихо, но услышали все.
— Спасибо за глаза, Галя. Я тебя теперь вижу. Вот всю. И морщинку вот эту.
— Какую ещё морщинку, — сказала мама сквозь слёзы. — Нет у меня никакой морщинки.
— Есть. Вот тут. Красивая.
И мама заплакала. Потом засмеялась. Потом заплакала и засмеялась одновременно, как мы тогда на кухне, и сказала:
— Толя, а у меня ж ещё двести двенадцать тысяч на вкладе. Остались.
— На что?
Мама покосилась на гостей и сказала шёпотом, но таким, что слышно было и на лестнице:
— На твои похороны.
Папа подумал секунды три.
— Отменяется, — сказал он. — Похороны отменяются. Нам фару надо и карбюратор запасной.
Первым захохотал Гена. Потом тётя Люся, хотя так ничего и не поняла. Потом Дашка, а потом все. И мама смеялась, вытирала глаза салфеткой в мелкие розочки, держала тюльпаны и смотрела на папу так, что мне пришлось срочно выйти на кухню проверить пирог, который проверять было не нужно.
Со мной мама помирилась в тот же вечер. Когда гости расходились, она поймала меня в прихожей, взяла за рукав и сказала:
— Ты знала.
— Знала.
— Три недели знала и молчала. А я тут с ума сходила. Нине Савельевне про деменцию рассказывала, она мне телефон невролога дала.
— Мам. Это была не моя правда. Не мне было её и рассказывать.
Мама долго на меня смотрела. Потом поправила мне воротник, как в первом классе.
— Партизанка, — сказала она. — Вся в отца.
И на этот раз это точно было не ругательство.
Невролог у Нины Савельевны, кстати, оказался хороший. Мама всё-таки затащила к нему папу «для порядка», она всё делает для порядка. Врач, пожилой и очень спокойный, минут двадцать посмотрел папу и сказал маме в коридоре одну фразу, которую она потом пересказывала всем:
— Галина Фёдоровна, если человек сам находит дорогу, считает сдачу и два года хранит от жены секрет, это не деменция. Это характер.
Мама сочла это комплиментом. Себе, разумеется.
А с деньгами вышло так. Сто двенадцать тысяч мама с вклада сняла, а сто оставила «для порядка». На эти деньги папа с Тимуром нашли фару, запасной карбюратор, хромированные колпаки и голубую краску, точь-в-точь заводскую. В сентябре «Москвич» поехал. Продавать его Тимур отказался: сказал, что это первый «Москвич» Степаныча, а такие не продают. Жена Тимура, говорят, сначала ругалась, а когда её прокатили на нём вместе с двойней, перестала.
«Москвича» назвали «Галей». Мама сначала обиделась, а потом попросила прокатить её до рынка. Прокатили. Она сидела на переднем сиденье в шляпке, держала сумку на коленях и всю дорогу говорила: «Толя, не гони. Толя, тут яма. Толя, ты зачем тут поворачиваешь». Папа сиял.
Теперь мама ходит в ГСК «Мотор» раз в месяц, «проведать». Носит Тимуру голубцы, проверяет клумбу и строго смотрит на календарь за девяносто восьмой год. Календарь пока висит. Думаю, ещё лет тридцать провисит.
В прошлую субботу я заехала к родителям утром. Папа стоял в прихожей, в кепке и с облезлой сумкой. Мама вышла из кухни с пакетом.
— Вот. Тебе с картошкой. Тимуру с капустой. А это, — она сунула в пакет свёрток побольше, — его жене. Сырники. Двойне, скажи, не давать, там изюм.
— Галь, — сказал папа. — Я ж в гараж иду. Не в столовую.
— Иди уже, — сказала мама. — Карбюратор ждёт.
Папа поцеловал её в щёку, в ту самую морщинку, которой нет, и ушёл. Хлопнула дверь, загудел лифт.
Мама подошла к окну и долго смотрела, как он идёт через двор к остановке тридцать седьмого. Медленно, в кепке, с сумкой, в которой лежит складная лопатка с зелёной ручкой. Теперь-то все знают, зачем она ему в октябре: осенью луковицы сажают. Мама сама в прошлый раз купила ему десяток новых, тёмно-красных, с жёлтой каймой.
— В гараж пошёл, — сказала мама.
— В гараж, — сказала я.
И мы пошли пить чай.
А на календаре на холодильнике, я заметила, мама так и ставит галочки, каждую субботу. Только теперь рядом с галочкой рисует маленький цветочек.
Отец проверил жениха