— Мам, тут папе опять письмо, — Лариса развернула квитанцию и прочитала вслух: — «Бурлаков Г. С., итого к оплате пять тысяч триста сорок рублей». Двадцать два года человека нет, а ему всё пишут.
— Пусть пишут, — невозмутимо отвечала Антонина Павловна, отсчитывая из кошелька деньги за коммуналку. — Пусть все думают, что тут мужчина живёт.
Шутка эта повторялась каждую первую субботу месяца и давно стала чем-то вроде пароля. Лариса приезжала к матери, забирала квитанцию, оплачивала через приложение и показывала чек на экране. Мама телефонным банкам не доверяла, деньги отдавала дочери наличными, до рубля, а квитанцию после оплаты непременно забирала обратно и убирала в коробку из-под ботинок. В коробке жили все документы на квартиру, от ордера семьдесят девятого года до зелёного свидетельства о собственности.
Сами ботинки стояли в прихожей на коврике, чёрные, сорок пятого размера, носами к двери. Геннадий Степанович купил их в октябре две тысячи четвёртого, надел раза три, а потом ушёл в гараж перебирать карбюратор своего «Москвича» и домой больше не вернулся. Лариса однажды, году в десятом, тихонько вынесла ботинки к мусорным бакам. Вечером мама позвонила и спокойно сообщила, что ботинки на месте.
— Сходила и забрала, — сказала она тогда. — Не тебе решать, кто у меня в прихожей стоит.
С тех пор Лариса ботинки не трогала, а над квитанциями посмеивалась.
— Мама, ну кто сейчас смотрит, на чьё имя квитанция? — спросила она в этот раз, уже скорее по привычке.
— Все смотрят, — убеждённо отвечала мать. — Почтальонша смотрит, когда по ящикам раскладывает. В ЖЭКе смотрят.
— В управляющей компании, мам. ЖЭКов давно нет.
— Вывеску поменяли, а люди те же, — отмахнулась Антонина Павловна. — Ты пойми, у меня на ящике «Бурлаков», в квитанции «Бурлаков Геннадий Степанович». Кто сюда полезет? Тут серьёзный мужчина прописан.
— Не прописан, мама. Его выписали в две тысячи четвёртом, я сама справку носила.
— Это ты знаешь, — согласилась мать. — А газовики не знают.
Из прихожей выглянул Слава, Ларисин муж. Он с утра подтягивал на маминой входной двери разболтавшуюся петлю и, услышав про газовиков, отложил отвёртку.
— Тёща, расскажите ещё раз, — попросил он. — Я эту историю на работе уже раз пять пересказывал, мужики не верят.
— А что рассказывать, — Антонина Павловна приосанилась, ей явно нравилось. — Позапрошлым годом звонят в дверь двое, в синих куртках, с планшетом. Проверка газового оборудования, говорят, обязательная, платная, три тысячи восемьсот. А я им через цепочку: «Сейчас, мальчики». И в комнату: «Гена, тут газовики, говорят, платно. Найди договор с горгазом и номер участкового, он у тебя в телефоне записан». Постояла в комнате минуты две, возвращаюсь, а на площадке пусто.
— Даже планшет не забыли, — с удовольствием закончил Слава. — Я бы вас, Антонина Павловна, в полицию консультантом взял.
— А меня никто не зовёт, — вздохнула тёща. — Всё сама.
Лариса сложила квитанцию пополам и решила, что момент подходящий. Всю неделю она носила в голове одну цифру и не знала, с какой стороны к маме зайти.
Цифра появилась в среду, когда Римма Ахатовна, с которой они двадцать лет сидели в одном кабинете над сметами, между делом сказала, что её матери вернули половину взноса за капремонт.
— Ей семьдесят два, живёт одна, — объяснила Римма. — Пенсионерам после семидесяти положено пятьдесят процентов, после восьмидесяти вообще всё. Ты свою оформила?
Лариса не оформила. Вечером она, как настоящая сметчица, всё пересчитала: сорок четыре квадратных метра, взнос по тринадцать рублей за метр, пятьсот семьдесят два рубля в месяц. Половина выходила двести восемьдесят шесть. Если считать с маминых семидесяти, за восемь лет и с учётом того, что раньше тарифы были поменьше, набегало почти двадцать пять тысяч, которые государство готово было отдать, а мама просто не взяла.
— Мам, тебе положена компенсация за капремонт, — начала она. — Двести восемьдесят шесть рублей каждый месяц. А когда восемьдесят исполнится, будут возвращать весь взнос.
— Это кто сказал?
— Закон сказал. Только соцзащита попросит квитанцию на твоё имя. Надо сходить в управляющую компанию и переоформить лицевой счёт.
— А на Генино имя не дадут?
— Гене не дадут, мама. Гене компенсация не положена.
— Ему и не надо, он женатый, — хмыкнул из прихожей Слава.
— Вот и нам не надо, — отрезала Антонина Павловна. — За двести восемьдесят шесть рублей я Гену не продам.
— Его никто не продаёт, его переоформляют, — Лариса почувствовала, что начинает заводиться. — Мама, это двадцать пять тысяч, которые ты уже потеряла.
— Значит, двадцать пять тысяч стоит моё спокойствие. Недорого, между прочим, сейчас за спокойствие и больше берут.
По дороге домой Слава вёл машину и посмеивался, а Лариса сидела рядом надутая.
— Оставь ты её, — сказал он наконец. — Двести восемьдесят шесть рублей, Лар. Хочешь, я их тебе сам буду каждый месяц отдавать.
— Дело не в деньгах, — Лариса отвернулась. — Ты заметил, она с ним разговаривает? «Гена, тут газовики». «Гена, не греми».
— Все разговаривают. Я с коробкой передач разговариваю, когда она не включается.
— Коробка тебе не отвечает.
— А Гена ей отвечает?
— Не знаю, — честно сказала Лариса. — Боюсь спросить.
Во вторник в половине одиннадцатого мама позвонила Ларисе на работу. Туда она звонила только в крайних случаях, считая, что людей за сметами отвлекать нельзя.
— Лара, ты только не волнуйся, — сказала Антонина Павловна таким голосом, что Лариса сразу встала из-за стола. — У Гены ботинки мокрые.
— Какие ботинки, мама? Что случилось?
— С потолка льёт. В ванной и в коридоре, прямо на коврик. Я в ботинки газет напихала, чтобы не раскисли.
— Ты наверх ходила?
— Ходила. Там мальчик с девочкой, вчера вечером заселились, кран в ванной у них сорвало. Хозяина нет, телефон не берёт, они полотенцами затыкают.
— Звони в аварийку, номер на квитанции.
— Уже позвонила, — с достоинством сообщила мать. — Сказала, что муж на работе, а я женщина пожилая, пусть едут быстрее. Приехали через двадцать минут.
Лариса отпросилась у Риммы Ахатовны, вызвала такси и через полчаса стояла в маминой прихожей. Аварийка уже перекрыла стояк, но картина была невесёлая. Над дверью в ванную отвалился кусок штукатурки, по потолку коридора расползлось жёлтое пятно с рыжей каймой, обои вздулись пузырями до самого пола. Посреди коридора стояло ведро, рядом на газете сохли ботинки, набитые газетами.
Лариса поднялась на пятый этаж. Дверь открыла девушка лет двадцати, за её спиной парень отжимал в ведро банное полотенце.
— Простите нас, пожалуйста, — сразу начала девушка. — Мы правда ничего не делали, просто воду включили, а кран прямо в руке остался. Мы на два дня сняли, по объявлению на «Авито». Там написано было, что сантехника новая.
— А хозяин где?
— Едет. Сначала трубку не брал, потом сказал, что мы сами виноваты и он с нас залог удержит.
Лариса посмотрела на сорванный кран, который парень зачем-то положил на стиральную машину, и молча сфотографировала его на телефон. Потом сфотографировала ванную целиком. Мама всю жизнь говорила, что от сметчицы у неё только одна польза: Лариса всё записывает.
Хозяин квартиры сверху появился ещё через час. Позвонил в мамину дверь, представился Эдуардом, зашёл, не разуваясь, и задрал голову к потолку.
— Ну и что тут у нас? — Он перевёл взгляд с потолка на ботинки. — А хозяин где?
— Отдыхает, — не моргнув, ответила Антонина Павловна.
Лариса открыла было рот, но мать посмотрела на неё так, как смотрела в детстве, когда маленькая Лара собиралась при гостях объявить, что конфеты в вазочке прошлогодние.
— Понятно, — кивнул Эдуард. — Значит, так. Потолок у вас и до меня был не новый, вон, разводы старые.
— Это не старые, это ваши, — не выдержала Лариса. — Час назад тут в ведро капало.
— Девушки, давайте без эмоций, — поморщился он. — Я с женщинами такие вопросы не решаю. Вы сейчас мне насчитаете евроремонт за мой счёт, а у меня, между прочим, тоже убытки, жильцы съезжают. Пусть хозяин отдохнёт и позвонит, номер я оставлю. Позовите хозяина, мамаша, с вами говорить не о чем.
Он положил на тумбочку визитку, аккуратно обошёл ботинки и ушёл. Лариса взяла визитку: «Посуточная аренда. Чисто, уютно, недорого. Эдуард».
— Мама, ну зачем? — не понимала она. — Он теперь будет ждать звонка от папы.
— Пусть ждёт, — Антонина Павловна вытаскивала из ботинка размокшую газету. — Видела, как он на ботинки посмотрел? Он уже думает. А скажи я ему, что одна живу, он бы мне тут и про разводы, и про то, что я сама себя залила.
— Он и так про разводы сказал.
— Это он ещё вежливо сказал, потому что думает, что Гена в комнате спит.
— Мама, а если он не позвонит? Ты будешь ждать, пока Гена ему позвонит?
— Гена позвонит, когда надо будет, — загадочно ответила Антонина Павловна и понесла ботинки на кухню, к батарее.
Лариса набрала диспетчера управляющей компании и оставила заявку на акт о заливе. Диспетчер записала адрес, номер квартиры и фамилию собственника, которую Лариса продиктовала по квитанции, и пообещала, что с ними свяжется управляющая домом.
Управляющая позвонила на следующий вечер. Лариса со Славой как раз приехали к маме после работы: Слава шпателем снимал в коридоре вздувшиеся обои, Лариса на кухне на обороте квитанции прикидывала, сколько всего уйдёт на ремонт. Мамин телефон с крупными кнопками, подарок внука, зазвонил на холодильнике. Антонина Павловна нажала громкую связь и сказала:
— Слушаю вас.
Сказала она это тем самым голосом, которым двадцать восемь лет говорила на междугородной станции «Ленинград, ответьте Калинину». Голос этот включался у неё сам, стоило на том конце оказаться официальному лицу.
— Антонина Павловна? Добрый вечер, управляющая компания «Тверской двор», Карина Олеговна, я управляющая вашим домом. Я по заявке о заливе.
— Слушаю вас, Карина Олеговна.
— Нам нужно составить акт, комиссия придёт посмотреть повреждения. Акт подписывает собственник. У меня по базе собственник Бурлаков Геннадий Степанович. Это ваш муж?
— Муж, — подтвердила мать.
— Отлично. Комиссия может завтра в десять. Он будет дома?
Лариса перестала писать. Слава со шпателем в руке встал в дверях кухни.
— Завтра в десять он не может, — сказала Антонина Павловна. — У него завтра гараж.
— Хорошо. Тогда в пятницу?
— В пятницу у него поликлиника. Он там с утра до обеда, у них же талоны, сами знаете.
— Понимаю, — терпеливо сказала Карина Олеговна. — В понедельник?
— В понедельник он у меня не человек. После выходных.
Слава отвернулся к стене и беззвучно затрясся. А Лариса вдруг заметила, что в маминых рассказах отец всегда уходил именно в гараж. Туда, откуда в октябре две тысячи четвёртого он так и не вернулся.
— Антонина Павловна, а может, вы мне его просто к телефону позовёте? Я сама с ним договорюсь.
Лариса схватила квитанцию, крупно написала на обороте «СКАЖИ ПРАВДУ» и подвинула матери. Мать прочитала, спокойно перевернула квитанцию лицом вниз и сказала в трубку:
— Сейчас позову. Гена. Ге-на.
Потом она выдержала паузу, ровно такую, какая нужна, чтобы дойти до комнаты, заглянуть туда и вернуться. В народном театре при «Пролетарке», где Антонина Павловна в молодости играла сваху Фёклу Ивановну, её хвалили именно за паузы.
— Не слышит, — сообщила она. — Он в ванной, проверяет, не капает ли опять. Он у меня после вчерашнего каждые полчаса проверяет.
— Тогда, может, оформим доверенность на вас? Это несложно, у нотариуса за полчаса.
— Ни в коем случае. Он мне даже пульт от телевизора не доверяет.
В трубке помолчали. Лариса слышала, как Карина Олеговна что-то записывает.
— Антонина Павловна, — наконец сказала управляющая уже другим, осторожным голосом. — А вы с мужем вдвоём живёте?
— Вдвоём, — твёрдо ответила мать. — Если вам для акта нужно, у него сорок пятый размер обуви.
— Размер мне не нужен, — вздохнула Карина Олеговна. — Мне нужен собственник. Давайте так. Я завтра в десять сама поднимусь, посмотрю потолок, а с Геннадием Степановичем мы уж как-нибудь пересечёмся.
— Поднимайтесь, — разрешила Антонина Павловна. — Он будет рад.
— Вы же сказали, у него завтра гараж.
— Гараж с одиннадцати, — не растерялась мать. — До свидания, Карина Олеговна.
Она нажала отбой и положила телефон обратно на холодильник. Слава так и стоял в дверях со шпателем, с которого на пол капала мокрая шпаклёвка.
— Мама, — сказала Лариса. — Она завтра придёт. В десять утра. Ты кого ей покажешь, Славу?
— А что, я могу, — оживился Слава. — Покашляю из комнаты.
— Не можешь, — отрезала Лариса. — Слав, сходи, пожалуйста, за грунтовкой. Строительный до девяти.
Слава всё понял, положил шпатель на газету и ушёл, не забыв обойти ботинки. Мать села напротив Ларисы и сложила руки на столе, как на собрании.
— Ну, говори, — разрешила она.
— Мама, это уже не смешно. Человек завтра придёт с комиссией, а ты ей мужа в гараже придумала. Тебе семьдесят восемь лет.
— Вот именно, — кивнула Антонина Павловна. — Мне семьдесят восемь лет, и я одна в квартире. Знаешь, кому это интересно? Всем, Лара. Абсолютно всем.
— Да кому ты нужна, мама, кроме меня?
— Ты помнишь сантехника после похорон?
Лариса никакого сантехника не помнила.
— Тебе тогда не до меня было, ты с Денисом первый класс тянула, — продолжала мать. — Месяц прошёл после похорон. Звонок в дверь, мужчина в спецовке, говорит, из ЖЭКа, проверка счётчиков. И первым делом спрашивает: «Хозяин дома?» А я, дура, отвечаю: «Нет хозяина, похоронила». Он так посочувствовал. Полчаса сочувствовал, Лара. Счётчик мне на воду поменял, взял три тысячи. Это больше моей пенсии тогда было. А назавтра счётчик потёк, и в ЖЭКе сказали, что никого ко мне не посылали.
— Почему ты мне не сказала?
— А что говорить? Что мать на старости лет сама дверь открыла и деньги отдала? Я тогда и решила: хозяин дома. Всегда. Хозяин в гараже, хозяин спит, хозяин в поликлинике. И ты знаешь, за двадцать лет никто больше сочувствовать не приходил. Газовики вон, и те до прихожей не дошли.
Лариса молчала. Мать взяла со стола квитанцию с надписью «СКАЖИ ПРАВДУ», разгладила её ладонью и тоже какое-то время ничего не говорила.
— И ещё, — сказала она тише. — Мне раз в месяц почтальонша приносит бумажку, где он живой. Бурлаков Геннадий Степанович, проживающий по адресу. Ты думаешь, я не понимаю, что он умер? Я каждое воскресенье его ботинки кремом чищу. Чёрным. Сама чёрного сто лет не ношу, а крем покупаю. Ты хочешь, чтобы мне приносили бумажку, где написано, что я тут одна?
— Я хочу, чтобы у тебя был потолок, — сказала Лариса.
— Потолок будет, — пожала плечами мать. — Ты же у меня сметчица.
Она встала, достала из шкафа коробку из-под ботинок и поставила перед дочерью.
— Тут все бумаги. Делай что хочешь. Только Гену не хорони.
В половине девятого утра Лариса уже сидела в офисе управляющей компании на первом этаже соседнего дома. На работе она взяла отгул, Римма Ахатовна только махнула рукой: «Иди, спасай своего покойника».
Карине Олеговне на вид было лет двадцать шесть. У неё был тугой пучок, толстый ежедневник с цветными закладками и редкая привычка слушать, не перебивая. Лариса выложила на стол зелёное свидетельство о собственности две тысячи пятого года, свидетельство о праве на наследство и свидетельство о смерти. Потом коротко рассказала про газовиков, про сантехника и про ботинки.
Карина Олеговна внимательно прочитала все бумаги, сложила их стопкой и подняла глаза.
— То есть Геннадия Степановича в десять не будет, — уточнила она.
— Не будет, — призналась Лариса. — Ни в десять, ни в одиннадцать.
— А я вчера весь вечер думала, как к вам подступиться, — улыбнулась управляющая. — Решила, что там муж-тиран, который жену к телефону не подпускает. Хотела участкового с собой взять.
— Это мама так играет. Она в молодости в народном театре была.
— Заметно, — согласилась Карина Олеговна и сразу стала серьёзной. — Смотрите. Собственник по документам ваша мама, значит, акт подписывает она, и претензию соседу предъявляет тоже она. Лицевой счёт мы сами не переоформляем, только по заявлению собственника, так что квитанции так и будут приходить на отца. А вот компенсацию за капремонт соцзащита без квитанции на её имя не назначит, тут я ничего сделать не могу.
— А если мама это заявление так и не напишет?
— Долгов у вас нет, платите вовремя. Мне это не мешает, — пожала плечами управляющая. — У меня бабушка в Кимрах двенадцать лет дедов «Урал» с коляской в сарае держит. Сама не ездит, продать не даёт. По субботам выходит и заводит, чтобы соседи слышали. Говорит, пусть думают, что дед в сарае возится.
— И вы её не переубеждаете?
— Пробовала. Она мне сказала, что я ещё молодая и в мотоциклах ничего не понимаю.
Она достала из ящика бланк и протянула Ларисе.
— Вот заявление на переоформление. Заполните, если надумаете. Подпись только мамина нужна.
В десять Карина Олеговна поднялась к Антонине Павловне вместе со слесарем, немолодым молчаливым дядькой с рулеткой. Мама встретила их в выходной блузке с брошкой и с таким лицом, будто ждала проверку из министерства. Слесарь первым делом наклонился к ботинкам, которые за ночь у батареи высохли и снова стояли на коврике носами к двери.
— Хорошие ботиночки, — уважительно сказал он. — Сейчас таких не делают.
— Не делают, — подтвердила Антонина Павловна.
Карина Олеговна обошла коридор и ванную, продиктовала слесарю площадь вздутых обоев и отслоившейся штукатурки, всё записала и протянула акт хозяйке.
— Подпишите, пожалуйста, как собственник. Мне ваша дочь документы показала.
Мать бросила на Ларису короткий взгляд. Лариса этот взгляд выдержала спокойно, без всяких извинений. Антонина Павловна взяла ручку, надела очки и вывела внизу: «Бурлакова А. П., собственник».
— Спасибо, — Карина Олеговна убрала акт в папку. — Геннадию Степановичу привет передавайте.
— Передам, — сказала мать, и лицо у неё сразу стало мягче.
Смету Лариса делала два вечера, по всем правилам, как для настоящего заказчика. Потолок в ванной: расчистка, шпаклёвка, влагостойкая грунтовка, покраска в два слоя. Коридор: потолок, обои с подбором рисунка, новый плинтус, потому что старый разбух. Работа мастера по тверским расценкам. Итого вышло сорок шесть тысяч триста рублей.
— Накладные расходы заложила? — поинтересовалась Римма Ахатовна, заглянув через плечо.
— Мама не подрядчик, — ответила Лариса. — Только материалы и работа.
— А я бы на твоём месте маму в охапку и в управляющую, заявление писать, — Римма придвинула свой стул поближе. — У нас тётка так же жила, счёт на дядю Витю, а когда квартиру продавали, полгода справки собирали, кто кому что должен. Чуть сделка не сорвалась.
— Мама квартиру не продаёт.
— Все не продают, пока не продают, — философски заметила Римма и вернулась к своим сметам.
Вечером Лариса вспомнила, что девочка сверху говорила про «Авито», и вбила в поиске адрес маминого дома. Квартира нашлась сразу: «Двушка у Волги, посуточно, чисто и уютно, две тысячи девятьсот в сутки». Сорок семь отзывов, в одном из них кто-то вежливо написал, что сантехника требует внимания. На третьей фотографии была та самая ванная с тем самым краном.
Лариса долго сидела над сообщением, стирала, начинала заново. Потом написала:
«Эдуард, добрый вечер. Это Лариса Геннадьевна, дочь Г. С. Бурлакова, квартира 14, под вами. Направляю акт управляющей компании о заливе, фотографии сорванного крана и смету восстановительного ремонта на 46 300 рублей с разбивкой по позициям. Один вопрос для претензии: квартиру над нами вы сдаёте посуточно по объявлению на «Авито» как самозанятый или как частное лицо? От этого зависит, куда направлять копию. Деньги можно перевести на карту Антонины Павловны, реквизиты ниже».
Слава прочитал через её плечо и присвистнул.
— Слушай, давай я ещё позвоню, — предложил он. — Басом. «Эдуард, это Геннадий Степанович беспокоит».
— Никто не будет звонить папиным голосом, — твёрдо сказала Лариса. — Хватит в семье одной артистки.
— Так ты сама написала «дочь Г. С. Бурлакова». Он же решит, что тесть живой.
— Я и есть дочь Г. С. Бурлакова. Тут ни одного слова неправды. А что он решит, это уже его дело.
— Тёщина школа, — уважительно сказал Слава.
— Нет, — ответила Лариса и нажала «отправить». — Моя.
Эдуард ответил через сорок минут. Никаких «девушек» и «мамаш» в сообщении уже не было.
«Лариса Геннадьевна, давайте без претензий, решим по-человечески. Смету посмотрел, вопросов нет. Переведу завтра до обеда».
На следующий день в двенадцать мама позвонила сама.
— Лара, мне сорок шесть тысяч триста пришло. От какого-то Эдуарда Р. Это ты?
— Это смета, мама.
— А тут ещё сообщение, — Антонина Павловна, судя по паузе, надевала очки. — «Антонина Павловна, деньги перевёл. Кран поменял, жильцов теперь проверяю. Геннадию Степановичу привет и мои извинения». Слышишь? Извинения.
— Слышу, мама.
— Вот видишь, — с удовольствием сказала мать. — А ты говорила, Гена не позвонит. Он и звонить не стал, а всё решилось.
— Это я решила, мама.
— Ну так ты же его дочь, — ответила Антонина Павловна и положила трубку.
Ремонт Слава сделал сам за две субботы, заявив, что отдавать мастеру такие деньги за один коридор стыдно. Антонина Павловна весь ремонт просидела на табуретке в дверях кухни и командовала, куда клеить стык, а ботинки на это время переехали в комнату, к шкафу.
В первую субботу следующего месяца Лариса, как обычно, приехала за квитанцией. Мама встретила её в прихожей, где ботинки уже вернулись на свой коврик, и с порога сообщила:
— Гене опять письмо. Люба-почтальонша сегодня принесла и говорит: «Антонина Павловна, вашему-то всё пишут и пишут». А я ей: «Так человек солидный, вот и пишут».
На столе лежала квитанция: «Бурлаков Г. С., итого к оплате пять тысяч четыреста восемнадцать рублей». Лариса оплатила, показала маме чек и достала из сумки бланк, заполненный её почерком. Пустой оставалась только графа для подписи. Она открыла коробку из-под ботинок и положила заявление на самое дно, под квитанции.
— Это что? — насторожилась мать.
— Заявление на переоформление лицевого счёта на тебя. Всё заполнено, только подпись твоя нужна.
— Не подпишу.
— Я знаю, — спокойно сказала Лариса. — Пусть лежит. Подпишешь, когда сама решишь.
— А если не решу?
— Значит, папа будет получать квитанции дальше.
Антонина Павловна отсчитала деньги за коммуналку, пять тысяч четыреста восемнадцать рублей, и протянула дочери. Лариса взяла, отсчитала обратно двести восемьдесят шесть и положила на стол.
— Это ещё что?
— Компенсация за капремонт. Соцзащита папе не платит, значит, буду платить я.
— Ещё чего, — возмутилась мать. — Убери немедленно.
— Мама, это не тебе. Это папе, — Лариса подвинула деньги поближе. — Считай, от него.
Антонина Павловна посмотрела на деньги, потом на дочь, потом встала, вышла в прихожую и сунула двести восемьдесят шесть рублей в правый ботинок.
— Пусть у него будут, — объяснила она, вернувшись. — Мало ли.
Слава, который в прихожей прибивал последний кусок плинтуса, сделал вид, что ничего не заметил. Лариса тоже сделала вид. Потом всё-таки не выдержала и спросила, глядя, как мать достаёт из шкафчика баночку чёрного крема и щётку:
— Мам, зачем ты их каждую неделю чистишь? Их же никто не носит.
— Затем и чищу, — ответила Антонина Павловна, — чтобы видно было, что носят.
– Это дом моего сына, я буду приезжать, когда хочу! – заявила свекровь Кате. Через неделю погостить приехала Катина мама